В больнице снова толпилась куча людей. Холл гудел от многозвучия раздраженных голосов. Я пригляделась, пытаясь понять, что опять за катастрофа случилась в Гонобобеле. Люди были все грязные, в ссадинах, некоторые насквозь мокрые. Все ругались, то и дело повышая голос друг на друга. Я протиснулась сквозь толпу, выслушивая недовольные крики о моей наглости.

На мою радость, в этот момент в коридоре показалась Аксинья. Я схватила её за руку, от чего она вздрогнула и еле слышно вскрикнула:

— Ты чего пугаешь так? — перекрестилась медсестра.

Затем она вырвала свою руку и хмуро оглядела меня.

— Уж не говори, что ты тоже с этими? — она обвела взглядом очередь, — Ну, мозги то надо иметь.

Люди недовольно оскалились. Начался хор ответных оскорблений. Мне стало не по себе от хаоса, который творился вокруг. Их волнение передалось мне, паника резко накрыла меня с головой, и я заикала на весь коридор.

— Опять, ик! — грустно вздохнула я.

— А, ну, замолчали все! — Аксинья заорала во всё горло, от чего толпа мгновенно затихла, — Не видите что-ли? Человеку плохо.

Она схватила меня за плечи и приказала медленно и глубоко дышать. Люди смотрели за нами, как завороженные. Неожиданно они в такт моему дыханию стали делать тоже самое. Затем где-то сбоку послышалась чужая икота. Мы все одновременно повернулись на звук.

Смущённая женщина, покраснела, как варёный рак и, закрыв рот рукой, произнесла:

— Ой, ик!

Затем мы услышали громогласное мужское икание. Дед, сидевший на лавке, тоже стал громко икать.

— Что за чёрт! — Аксинья округлила глаза, почесав затылок.

Я, продолжая икать, крутилась, как волчок, когда слышала новое икание. Пока не поняла, что уже вся очередь икает.

— Концерт жаб на болоте, — перекрестилась Аксинья.

— Почему все икают? — шокированная происходящим спросила я.

— Потому что мозги, как у лягушки. Зиновий — старый дурак, — она указала на икающего деда, сидевшего на лавке, — Принёс с болота огромную форель и давай трепать языком, что её там полным полно. В болоте форель, ну ты представляешь? Надо же быть такими дураками! Так они все ринулись туда ловить себе царский ужин. Что в итоге? Ни одной рыбешки не поймали, зато все измазались, покалечились и наглотались тины. Теперь не люди, а жабы. Вот и икают на всю больницу. — Аксинья пылала от гнева, — А ты сама то откуда такая грязная, раз не знаешь суть заварушки?

Я смутилась, совершенно не подумав о своём внешнем виде. Я так увлеклась погоней за ослом, что даже не подумала, во что превратилась моя одежда после пробежки по грязным лесным тропинкам.

— Я гуляла. — ответила я и тут же сменила тему, — Не буду тебе мешать, пойду лучше в туалет, приведу себя в порядок.

— Иди в мертвецкую, здесь туалет уже превратился в болото.

— Лучше на второй этаж, — брякнула я, — Феликс не переносит грязи в своём стерильном подземном царстве.

— И то правда, — быстро кивнула Аксинья и тут же потеряла ко мне интерес.

Я решила больше не мозолить ей глаза и, быстро юркнув на лестницу, поднялась на второй этаж, где располагался кабинет главврача. Мне хотелось напрямик ворваться к нему и узнать всю правду. Но решив, что, увидев меня, что он может выпроводить меня вниз, решив, что я тоже искупалась в болоте, поэтому я зашла в туалет и принялась умываться и очищать грязь с одежды.

Собираясь с духом, я пыталась вспомнить, что мама рассказывала мне о своей молодости и не упоминала ли она Льва Георгиевича в своих рассказах. Но в памяти ничего не всплывало. Я помнила лишь её слова о моем отце, о том, как они проводили время здесь, мечтали уехать в большой город и создать крепкую семью. Она лишь иногда вскользь упоминала, что работала практиканткой в больнице, но работа медсестры ей никогда не нравилась, поэтому уехав в Москву, она забросила лечебное дело и стала работать преподавателем в медвузе. Практику оставила насовсем. Мне было очевидно, что они наверняка пересекались со Львом Георгиевичем в годы её жизни здесь, и видимо были довольно хорошими друзьями. Я надеялась, что он поможет мне разобраться во всём.

В коридоре на втором этаже было гораздо тише и спокойнее, пациенты попрятались в свои палаты и мирно отдыхали. Я, стараясь не привлекать внимания, прошла к кабинету главврача. Ощутив вновь нахлынувшее чувство опасности, я оглянулась по сторонам и, убедившись, что никого из любопытных медсестёр не было рядом постучала. В ответ никто не откликнулся. Я постучала ещё раз, дёрнула за ручку двери, и та тихо открылась, впуская меня внутрь.

В кабинете царил полумрак. Окна были зашторены, но тонкие занавески всё равно пропускали немного света. За окном были установлены металлические решётки. По всей видимости, главврач серьёзно относился к своей безопасности. Наверно все ценные бумаги он хранил в сейфе, что было мне совсем не на руку. Но я решила раньше времени не сдаваться, и, осторожно закрыв за собой дверь, приступила к осмотру.

К моему удивлению, внутри было не так много вещей. У окна стоял рабочий стол, на котором уместился допотопный компьютер лохматых годов и затёртая клавиатура с десятком отвалившихся клавиш. Компьютер был выключен, и по слою пыли на нём и вокруг было ясно, что его очень давно не включали. Под столешницей находились два выдвижных ящика, внутри которых лежали папки с бумагами, распечатки из медицинских книг, блокноты с каракулями главврача и канцелярские принадлежности.

Я задвинула ящик и со вздохом прошептала:

— В ногу со временем Федосеев точно не пошёл. Остался жить в каменном веке.

Встав из-за стола, я подошла к небольшому шкафу. Открыв створки, я увидела висевшую на вешалке одежду. Больше ничего примечательного в шкафу не нашлось. Огорчившись до предела, я захлопнула шкаф и оглядела кабинет. Больше искать было негде. В комнате остался лишь ещё один стул для посетителей и диван у стенки, по следам вмятин на его подушках, было понятно, что он частенько служил главрачу кроватью. А рядом с ним стоял небольшой прикроватный столик, где до сих пор стояла чашка с высохшим использованным чайным пакетиком и тарелка с крошками.

— Похоже, он действительно здесь живёт. Какой-то больничный призрак. — я почесала затылок, и вдруг меня осенила мысль.

Если для главврача кабинет служил маленькой квартирой, то и ценности он должен был хранить, как и все у себя дома, в полке с трусами.

Я снова открыла шкаф, отодвинула ящик с носками, перемешанными с блёклыми застиранными трусами и, поборов брезгливость, закрылась внутри. Мне, наконец, улыбнулась удача. У самой задней стенки лежал тонкий конверт. Он, в отличие от всего остального в комнате, был, как новый. Затаив дыхание, я открыла его и вытащила оттуда такую же фотографию, какую нашла в сгоревшем доме. Только на обороте в этот раз был написано:

«С Настенькой».

Я нахмурилась и убрала фотографию обратно в шкаф. Ещё раз оглядев всё вокруг, я решила больше не рисковать и вышла из кабинета. Стоило мне захлопнуть за собой дверь, как из-за угла появился и сам Лев Георгиевич, он спускался по лестнице с верхнего этажа. Я запаниковала, и вместо того, чтобы убежать, застыла на месте и громко икнула. Лев Георгиевич до того испугался, что чуть не скатился вниз по ступенькам, но в последний момент успел ухватиться рукой за периллы и удержался на своих спичечных ножках.

— Зорина, — прокашлялся он, прикрывая рот дрожащей рукой, — напугала.

— Простите! Ик! — я снова икнула.

— Ты ко мне? — Лев Георгиевич подошёл к двери своего кабинета и недовольно взглянул на меня.

Я заметалась взглядом из стороны в сторону, не зная какой предлог придумать, чтобы завязать нужный мне разговор.

— Да, — брякнула я, — Это насчёт моей бабушки..

— Проходи, — понимающе кивнул главврач и открыл дверь, пропуская меня внутрь, — Знаю я, о чём ты хочешь со мной поговорить. Ко мне все прибегают по одному и тому же поводу. Нет денег на похороны! Пожалуйста, Лев Георгиевич, помогите! Но у меня тоже нет денег хоронить твою бабку. Да и желания тоже. — уже тише добавил он, — Ты пойми, не любили её здесь. Не нравилась она никому. И страдать по ней никто не будет. Сам, как подумаю о ней, так неприятно становится. Будто что-то важное она у тебя в жизни забирала, стоило ей только подобраться ближе.

Лев Георгиевич обошёл свой стол, однако на стул не сел. Он достал блокнот и карандаш из ящика и прошёл к дивану, где удобно и устроился.

— С похоронами уже всё решили. Феликс помог, — ответила я и села на стул для посетителей.

— Тогда что тебе надо? — удивился главврач, открыл блокнот и стал карандашом рисовать что-то невразумительное.

В этот момент я заволновалась. Его вопрос в лоб выбил меня из колеи. С одной стороны, я наконец-то могла спросить то, что меня реально интересовало, но с другой стороны я могу услышать ответ, который мне совсем не хотелось слышать. Я смотрела на поникшего мужчину, которой склонился над своим рисунком. Его рука легко скользила по листу, вычерчивая новые линии, а плечи слегка дрожали, казалось, что он тоже пытался унять своё волнение.

Наверно, отсутствие угрозы с его стороны подтолкнуло меня к продолжению разговора:

— Моя бабушка упоминала, что вы общались с моей мамой в юности, — я, аккуратно обдумывая каждое своё слово, начала врать.

— Это вполне возможно, — не проявив интереса, буркнул Лев Георгиевич, — Я здесь весь город знаю. Как зовут твою маму?

— Анастасия Селивёрстова, — чётко и громко произнесла я.

Рука главврача резко остановилась, он вжал грифель карандаша в листок настолько крепко, что тот не выдержал и сломался. Лев Георгиевич громко вздохнул и поднял взгляд на меня. Его лицо, казалось, не выражало ни одной эмоции, однако глаза были очень испуганы. Он внимательно изучал меня, периодически то корчась от омерзения, то улыбаясь самой светлой улыбкой.

Мне стало откровенно не по себе. Похоже в какой-то момент он действительно был влюблён в мою маму, и сейчас я возродила эти воспоминания.

— Лев Георгиевич, с вами всё в порядке? — я повысила голос и громко откашлялась, пытаясь вывести врача из транса.

Мне пришлось довольно долго кашлять, пока мужчина не вынырнул из своих воспоминаний.

— Ты похожа на мать, — он горько усмехнулся, — Как я сразу не понял? Только ты уставшая какая-то. Феликс жить не даёт?

— Нет, с ним и со мной всё в порядке, — отмахнулась я, — Я здесь из-за мамы. Понимайте, она пропала год назад. И я никак не могу её найти. Я боюсь! — я осеклась, почувствовав боль в груди, — Хотя наверно уже почти уверена, что с ней случилось что-то страшное. Я хочу узнать что. Вы можете мне помочь?

— Год назад? — брови врача поползли вверх, — И ты приехала сюда? Почему?

— Это долгая история. Но смерть моей бабушки подтвердила мои опасения, что мою маму похитили. И скорее всего это тот же человек, который убил бабушку.

— Бабушку? — Лев Георгиевич нахмурился, его потерянное выражение лица сменилось злобным оскалом, — Это Зорина то бабушка? Она предала твою мать, когда та нуждалась в её помощи.

— Что вы знаете? — от нетерпения, я заёрзала на стуле, — Расскажите, пожалуйста! Это поможет мне найти убийцу. Пусть всем вокруг плевать на то, что случилось с бабушкой и тем более с мамой, но для меня они были единственной семьёй. Я должна знать правду.

— Ты одинока? — неожиданно спросил Лев Георгиевич.

Я не ожидала такого вопроса. И он оказался, словно нож, разрезавший натянутую струну внутри меня. Я сделала глубокий вдох и осела на стуле, сгорбив спину, будто увядающий стебель.

— Да! — с надрывом в голосе сказала я, — Очень. И мне ужасно страшно каждый день! Мне кажется, что убийца бабушки где-то поблизости, что маму до сих пор держат в каком-нибудь подвале и мучают.

Лев Георгиевич встал с дивана и, осторожно отмеряя каждый свой шаг, медленно подошёл ко мне. Он вытащил свою дрожащую руку из кармана халата и положил мне на плечо.

— Ты не должна была сюда приезжать. Твоя мама этого бы не хотела. Я помню, как она мечтала уехать в большой город и показать тебе небоскребы. Показать тебе весь мир. Она хотела сбежать из Гонобобеля. И у неё получилось. Я все эти годы думал, что вы путешествуете по миру… Я думал, вы счастливы.

— Мы были, — я заплакала, — по-настоящему счастливы. Пока мама не начала получать письма с угрозами.

— Какие письма?

— Я нашла письма в её квартире. Два года назад ей пришло первое, и затем они стали приходить каждый месяц. Она должна была что-то вернуть. Я не поняла сути. Но именно эти письма привели её сюда. Я думаю, что похититель живёт здесь. Пожалуйста, я вижу, что мама вам небезразлична, помогите узнать правду, — взмолилась я и, перехватив руку врача со своего плеча, сжала её своими холодными пальцами.

— Я… Я… Помогу, — нерешительно кивнул врач, — Но ты должна пообещать, что потом сразу уедешь.

— Да, да! — закивала я.

— Тогда, ты должна узнать… — главврач откашлялся, готовый начать рассказ.

Я вся превратилась в слух. Внутри меня бурлили эмоции, вырывающиеся наружу. Стук сердца отдавался внутри тяжёлым ударами. Но в тот самый момент, когда я оказалась в шаге от долгожданной правды, свет во всей больнице вырубился и завыла сирена.

По лицу главврача скользнула тень. Он закрыл уши руками, пытаясь спастись от пронизывающих голову звуков. Мне самой было трудно переносить настолько громкие звуки, но я старалась не терять концентрации.

— Да сколько же можно, — взревел Лев Георгиевич, — Здесь никогда не будет покоя!

Он резко дёрнулся и, схватив меня за плечи, начал трясти, и при этом выкрикивал мне прямо в лицо:

— Ты должна уехать отсюда. Сейчас же! Тебе здесь не место, ты не такая, как все! Уходи!

Он сжимал мои плечи всё сильнее, до тех пор пока я не вскрикнула от боли.

— Молчи, тебя не должны услышать!

Он хотел зажать мне рот рукой, но в этот момент в кабинет постучали:

— Лев Георгиевич, вы тут?

Дверь открылась и на пороге появилась Аксинья. Её голос был настолько звонкий и громкий, что она без труда перекрикивала сирену.

— Лев Георгиевич. — она вошла и увидела нас в центре кабинета, — Ой!

Главврач на мгновение ослабил хватку, но мне хватило этого времени, чтобы вырваться из его рук и выбежать из кабинета, на ходу чуть не сбив с ног Аксинью.

Я бежала по тёмному коридору практически на ощупь. Глаза плохо видели в кромешной темноте, а звон сирены полностью оглушил меня. Но мне стало до того страшно, что даже полностью потеряв ориентацию, я всё равно продолжала бежать.

— Притормози! — где-то неподалёку послышался громкий мужской голос.

Я поморщилась и в ту же секунду влетела во что-то твёрдое.

— Да чтоб тебя, Полина!

Я узнала голос Феликса. Он завыл, как раненный волк, затем послышался щелчок, и в коридоре появился свет. Вокруг настала заветная тишина.

Феликс стоял около электрощитка и с видом страдальца потирал свой бок.

— Прости, — тяжело дыша, сказала я, наконец, оценив ситуацию. — Я не специально. Ничего не было видно. Ещё и эта сирена. Что это такое было?

— Кто-то наверняка опять курил под пожарным датчиком. — ещё сильнее скривился Феликс, — Моментально отрубается свет и включается сирена. Если в течение десяти минут не выключить аварийную систему, всё зальёт водой. Четвертый потоп мы уже не переживём.

Я удивлённо подняла брови, представив, как с потолка дождём льётся вода и уходит ручьями по коридору, затекая в каждую палату и кабинеты. Я машинально обернулась и посмотрела на открытую дверь кабинета главврача. Оттуда как раз выходила Аксинья. Она сжимала в кулаке какой-то свёрток. Только когда дверь за ней закрылась, она быстро спрятала его в карман своего халата и как ни в чём ни бывало поспешила продолжить вечерний обход.

— Ты что здесь делаешь? Я велел тебе отдыхать, — перебил мои мысли Феликс.

— Я и не работаю, — продолжая думать о своём, ответила я.

— Я сказал, что тебе нужен постельный режим. Я врач, ты должна меня слушаться.

— Все твои пациенты закончили плохо, — я не сдержалась и оскалилась, — Я хотела послушать мнение другого специалиста.

— Кого же? Главврача? — Феликс недовольно скрестил руки на груди, — Нашла кого слушать. Он только и может бумажки перебирать.

— А ещё он рисует… — вырвалось у меня, — Ты не знаешь, у него кто-нибудь есть? — я внимательно посмотрела на Феликса.

Тот в ответ побагровел. Он сильно сжал ладони в кулаки, а в голосе появились недовольные ноты:

— Я запишу тебя завтра на мрт головного мозга, ты явно повредила себе что-то, раз думаешь о том, чтобы соблазнить Федосеева.

— Я не это имела в виду. — тут же сморщилась я, — Просто он показался мне сегодня невероятно несчастным человеком. Хотя в первую нашу встречу я подумала, что он обычный игрок и пьяница, не желающий брать на себя никакой ответственности за свою жизнь.

— Он такой и есть, не обольщайся! — Феликс снова вспыхнул в ответ, но потом уже спокойнее продолжил, — Все игроманы и алкоголики — умелые манипуляторы. Они даже неосознанно могут прикидываться совершенно другими людьми, лишь бы это помогло им добиться желаемого. Границы дозволенного стираются в какой-то момент для них.

— Нет, всё было не так, — запротестовала я.

— Хочешь сказать, что он у тебя ничего не просил? — Феликс вопросительно изогнул левую бровь.

— Нет. — выпалила я, затем немного помолчав, добавила, — То есть просил, но это было совсем другое.

— Это тебе так кажется. — Феликс закатил глаза, — Пойдём лучше я провожу тебя до дома, пока ты ещё кого-нибудь из этой больницы не пожалела.

— Ты бессердечный! — возмутилась я, но потом осеклась и смущённо взглянула на Феликса, — Ты меня проводишь до дома?

— Я так и сказал, — он кивнул и пошёл в сторону лестницы, ведущей в морг, — Только вещи заберу.

— Но зачем? Я думала, ты не выходишь из морга днём, — я посеменила за ним.

— Уже вечер, скоро стемнеет. — пробубнил он, затем резко остановился и обернулся, от чего оказался совсем впритык ко мне, — И я хочу убедиться, что ты будешь в безопасности.

Он взглянул на меня с такой страстью, с которой раньше смотрел только на трупы. Это было слишком пугающе, но вместе с тем я почувствовала невероятное возбуждение от мысли, что привлекаю его. Чувства захлестнули меня настолько сильно, что я не смогла подобрать слов для ответа и лишь кивнула.

— Подожди меня на входе у охраны, я скоро вернусь, — он быстро развернулся и скрылся за дверью, ведущей в подвал.

Я в нерешительности потопталась на месте, а затем почувствовав, что больше не в силах предпринимать никаких активных действий, послушно пошла к пункту охраны. На посту никого не было. Маленькая будка пустовала с момента, как я сюда приехала, лишь иногда внутри сидела Аксинья, решившая вздремнуть в свой перерыв или на ночном дежурстве. Я зашла внутрь небольшой коморки и уселась на покосившееся от старости мягкое кресло. Оно тут же заскрипело подо мной, всеми силами показывая своё дряхлое состояние, однако я лишь сильнее откинулась на его спинку и тяжело вздохнула. Мне было нехорошо. Я не ощущала никакой боли, но в голове творился полный кавардак. Мир вокруг меня сходил с ума и пытался заморочить голову и мне. Казалось бы, жизнь в богом забытом городке должна стоять на месте, но здесь она кипит с такой мощью, что постоянно обжигает добрую половину жителей. Слишком много событий постоянно вносят неразбериху. Люди мельтешат перед глазами, как назойливые мошки, постоянно путая мысли.

Теперь ещё и главврач, спившийся до белой горячки, утверждает, что знает правду о моей матери и настаивает на моем немедленном отъезде. Что же такого здесь случилось с моей мамой, что и мне здесь находиться опасно? Если я спрошу снова, расскажет ли он? Или мне нужно снова ждать, когда он напьётся?

Я потёрла виски, пытаясь привести мысли в порядок, затем увидела на столе бутылку воды и машинально отпила.

— Бог ты мой! — скорчилась я от обжигающей жидкости, — Теперь понятно, как Аксинья, не теряет присутствия духа, работая сутками, — пробормотала я, пытаясь продышаться.

Но горло саднило настолько сильно, что невозможно было сделать и вдоха без боли. Я стала рыться в тумбочке под столом в поисках припрятанной конфетки или любой еды, которая мне помогла перебить вкус алкоголя. Открыв все ящики, я, наконец, нашла припрятанную шоколадку на горе пыльных папок. Отломив себе кусочек спасительной добычи, я рассосала шоколад и вздохнула с облегчением. Горло перестало саднить. Хотела уже вернуть заначку медсестры на место, но увидела, что под ней лежала папка с фамилией главврача.

Вытащив её из ящика, я положила её к себе на колени и открыла первую страницу.

«Медицинская карта Федосеева Льва Георгиевича.

Дата поступления в больницу: 25 ноября 1986 года.

Диагноз — Острая шизофрения.

Лечащий врач — Авдеенко Кирилл Петрович.

Патронаж — Селивёрстова Анастасия Олеговна.

— Мама? — я подскочила на кресле от удивления и стала вчитываться в каждую строчку текста.

Но дальше шли лишь непонятные несведущему в медицине человеку записи о болезни главврача. Я пролистывала страницы в поисках фамилии своей мамы и наткнулась на таблицу с графиком приёма лекарств.

Льву Георгиевичу на протяжении многих лет нужно принимать целую кучу лекарств. И один раз в месяц ему делают укол. В начале графика, когда он только поступил в больницу уколы делала ему моя мать. Затем в год, когда мы с мамой уехали в Москву, её фамилия пропала из списка. Ему стали выдавать лекарства и ставить уколы другие работники больницы. Последние записи сделаны рукой Аксиньи, но вот примерно год назад в графе «Подпись медицинского работника» снова появилась фамилия моей матери.

— Она здесь! — закричала я, подскочила с места и сжимая в руках медкарту, побежала в аптечный пункт больницы, которая находилась на первом этаже по соседству с перевязочной.

Молодые девчонки — фармацевты, приходили в больницу после медицинского училища и нарабатывали себе опыт и стаж, чтобы потом переквалифицироваться в медсестёр. Они уже закрывались, когда я дрожащий рукой раскрыла перед ними медкарту и жалобно заныла:

— Девочки, пожалуйста, посмотрите. Срочно нужно взять лекарство Льву Георгиевичу. Аксинья где-то ходит, не могу её найти, а он очень просил. Я права не имею, а вот этой медсестры не знаю, я ткнула в фамилию матери. Где мне её найти?

Девчонки, едва услышав упоминание имени главврача, тут же встрепенулись и упёрлись взглядами в мой список.

— Я такую не знаю, — пожала плечами кучерявая девушка Наташа, — Льву Георгиевичу только Аксинья лекарства забирает, да и вообще мне казалось, что это тайна.

— Так и есть. Тайна. — закивала головой её напарница Ольга, — Да только, где у нас тут секреты то утаишь? Все всегда болтают. Но я помню эту женщину. Она вообще не из больницы. — теперь уже ко мне обратилась Ольга, — Представилась, как старая подруга Льва Георгиевича, сказала, что она раньше тут работала. Я поискала её в базе, и, действительно, она числилась сотрудником в махровые годы. Она в тот день, как и ты, в мыле забежала ко мне с этой папкой наперевес и, ткнув пальцем в список, велела выдать ей препараты. Ну, я тогда совсем новенькая была и испугалась, что у главврача по моей вине может приступ случиться, и дала. А что она же в списках есть? Я выдала, но заставила оставить подпись и папку мне отдать. Я потом её Аксинье отдала, — с тяжелым вздохом пожала плечами Ольга.

— А ты видела потом эту женщину еще? — у меня в глазах наворачивались слёзы.

— Не-а, — Ольга замотала головой, — Но все потом как-то забыли резко об этом случае. Видимо главврачу действительно тогда плохо стало. Его и видно не было несколько дней. Я конечно сначала испугалась, что меня Аксинья распнёт, но папку ей понесла всё же. Все ей рассказала. Она молча выслушала и, не сказав ни слова, отпустила меня. Только потом к вечеру зашла и принесла шоколадку, похвалила за бдительность. И сказала, что лекарство помогло Льву Георгиевичу, он пару дней дома полежит и вернётся.

— А где он живёт? — практически крича, спросила я.

— Да он далеко на окраине города, почти в лесу, — Ольга махнула рукой в воздухе, — Но сейчас в больнице, считай, и живёт. Его дом уже два раза горел, проклятье какое-то. Лет двадцать назад пожар был сильный, мне родители рассказывали, и год назад опять сгорел.

— Тут хочешь-не хочешь в проклятье поверишь, — закивала Наташа.

— Какое? — насторожилась я.

— Да у нас одно проклятье ушастое ходит — Бонька. Это же дом его старого хозяина, который в лесу заблудился. Видимо, не хочет, чтобы там другие жили.

— Другие? А кто-то ещё был?

— Ну, так семья главврача и была. Они же чуть все не сгорели. Но видимо он сильнее оказался, смог выжить. А от остальных ничего и не осталось. Жуткая история. Он после этого и болеет, видимо, — Наташа закатила глаза.

— Спасибо за помощь… — пробормотала я и, оторвавшись от окошка попятилась назад, — Спасибо, девочки.

— А лекарство нужно? — спохватились они.

— Я сейчас Аксинью найду и ещё раз уточню, — соврала я и побежала обратно в каморку.

Испугавшись, что Аксинья узнает о пропаже, я опрометью влетела на пост охраны, закинула папку в ящики и вышла в холл.

В этот момент из двери, ведущей в подвал, появился Феликс.

— Извини, закопался в бумагах. — он поравнялся со мной, накидывая на ходу кожаную куртку, — Всё нормально? — он внимательно оглядел меня, — Ты тяжело дышишь. Может, тебя оставить в больнице на ночь, на всякий случай. Травмы головы опасны.

— Всё хорошо, — ответила я, стараясь выровнять дыхание, — Пойдём. Хочу поскорее вернуться домой.

Феликс кивнул и, взяв меня за руку, повёл на улицу. Мы вышли за территорию больницы и побрели по вечерним улочкам. Сумерки уже приближались, краски города постепенно затухали, а вместе с тем и люди тоже будто тускнели и превращались в призрачных созданий. Когда мы вышли на дорогу, ведущую к моему дома, их след и вовсе простыл. Мы остались совсем одни.

— Ты не сказала ни слова за всю дорогу, — прервал тишину Феликс, — хотя обычно это моя прерогатива.

— Слишком много мыслей в голове, — пробормотала я в ответ, — не могу решить, о чём говорить.

Феликс остановился и, сжав мою руку сильнее, повернул меня к себе. Свободной рукой он коснулся моей щеки, провёл горячими пальцами по скуле и опустился на шею.

— Тогда подумай вот о чём, — он подошёл ещё ближе, — для меня ты самое интересное событие в этой дыре. Смогла вытащить меня из моей пещеры. Ты знаешь, я нелюдим, но ради тебя вышел. И понимаю, что это не просто так.

— И что же это значит? — смущенная его прямолинейностью, спросила я в ответ.

— Что я хочу быть с тобой, — медленно произнёс он, затем, сжав своими пальцами мой затылок, он притянул меня к себе и поцеловал.

Внутри меня снова растеклось что-то обжигающее, но уже не только в горле, а по всему телу. Его горячие руки оставляли ожоги на моей холодной коже. Поцелуй длился всего несколько секунд, но мне этого сполна хватило, чтобы окончательно сгореть.

Как только он отпустил меня, я на секунду потеряла равновесие.

— Что скажешь? — прошептал он, оставаясь слишком близко к моим губам.

Я стояла в его объятиях и чувствовала, как меня начинает бить крупная дрожь. Желание быть с ним разгоралось во мне с неистовой силой. Я безумно хотела этого мужчину, но в голове то и дело появлялись мысли о матери. Мне хотелось разорваться на тысячу частей, чтобы не упустить важное. А Феликс определённо затмевал всё вокруг.

— Я… Я. Ик, — громко икнула я.

— Я понял, — он резко отпустил меня и отошёл на пару шагов назад, — Мне не нужно объяснений. Я тебе свою позицию сказал. Если ты не готова, то лучше не начинать провальное дело. Я хочу, чтобы моя девушка была всецело моя. Я ты явно гоняешься за чем-то более важным для тебя.

— Нет… — я хотела возразить, но осеклась, ведь он был прав.

— Жду тебя завтра на работе, — он улыбнулся своей ехидной ухмылкой, но глаза были холодными, — Не опаздывай.

Не дождавшись от меня ответа, он развернулся и пошёл обратно по дороге. Я могла бы побежать за ним, остановить, броситься в его объятия и провести эту ночь, так чтобы все злые духи этого города смущённо отвернулись. Но я стояла, как вкопанная на месте, провожая его взглядом. Я чётко осознавала, что не смогу быть ним, пока не покончу с другим делом, мешающим мне жить.

Моя мама была здесь, виделась с главврачом и больше не вернулась домой. Она в Гонобобеле, теперь я точно была в этом уверена. Мне нужно было во что бы то ни стало узнать правду у Федосеева.

Блуждая в своих мыслях, я не заметила, как на город окончательно опустилась темнота. Фонари ещё горели, но свет в соседних домах уже погас. Я поёжилась от холодного ветра и подошла к своему забору. В калитке между досок, я увидела смятый клочок бумаги. Машинально оглядевшись, я всмотрелась в пустую дорогу и только убедившись, что никого не было рядом, взяла листок. Руки невольно дрожали, пока я разворачивала смятую бумагу.

«Верни украденное».

Два уже знакомых мне слова были написаны тем же почерком, что и записки моей матери. Пальцы дрогнули, я отбросила листок на землю, а сама спрятала руку в карман и вцепилась в фотографию моей матери, которую украла из дома врача.

Вдруг на дороге послышался топот, а затем из темноты появился Бонька и с громким криком завертел ушами, глядя на меня. Я прищурилась и увидела его остервенелый взгляд точно такой же, какой был у него на болоте. Он потоптался на месте, отстукивая рваный ритм своими копытами, затем рванул в мою сторону. Я закрыла лицо руки и упала на землю. Но осёл промчался мимо меня. Я поднялась на ноги и увидела, что ишак в очередной раз убегает от меня.

— Теперь я знаю, куда ты бежишь, — крикнула я и, подобрав записку с земли, пошла за ним, — Твой хозяин слишком долго смеялся надо мной. Теперь посмеюсь я.