— А почему я тебя помню? — раздался детский голос.

— Потому что ты был на моей планете, — ответил второй.

— А что я там делал?

— Очень… много всего. Восторг отсутствовал.

— Что такое восторг?

Я открыл глаза и тут же ощутил ломоту в затекшей шее, которая прострелила так, что аж в глазах потемнело. Положив руку под затылок, я принялся разминать мышцы, покачивая головой то влево, то вправо. Под пальцами неприятно хрустело.

Все же плохая была идея — засыпать тут. Надо было найти остатки сил и перейти в спальню. Сейчас бы не ощущал себя древним стариком.

Ха! Древний старик, Егор Дмитропалыч. Так ты и есть! Даром что тело молодое.

Я разлепил глаза окончательно и оценил обстановку. Камин прогорел до серой золы, но в бункере все равно было достаточно тепло благодаря радиаторам. Ночес с моих ног уже эвакуировался и находился на холодильнике, откуда виднелся только нервно подергивающийся хвост. А на полу посреди комнаты друг напротив друга расположились мои постояльцы. Ушастое чудо сидело перед Бу и таращилось на него снизу вверх, а камень стоял неподвижно, всем своим видом демонстрируя вселенское терпение.

— О, бесшерстный! Ты проснулся!

— Егор, у меня нет головы в твоем понимании, но я однозначно испытываю мигрень, — тут же подал голос Бу. — Как его замолчать?

— А у вас что, — прохрипел я и прокашлялся, — все младенцы сразу умными рождаются и не задают тонну вопросов?

— Да.

Ладно, не такого ответа я ожидал. Проверить это утверждение я не мог, но Бу всегда говорил то, что и имел в виду, и порой мне казалось, что функция вранья в нем попросту не предусмотрена.

Я доковылял до кухни, глотнул воды из чайника и почувствовал себя на четверть живее. Спина ныла, мышцы кистей, предплечий, да и всего тела сегодня явно расплачивались за вчерашнюю «Силу Зверя». Вот тебе и последствия, Егор. А надо было спросить у системы, какие у нее эти самые… как их… дебаффы, вот!

Ладно, быть крепким задним умом очень здорово и полезно, но надо бы делами насущными заняться.

— Так, мелкий, а ну ходь сюда, — подозвал я У-ука.

— Кто, я? Я не мелкий! Я вона какой большой бываю!

Он поднял лапы вверх и принялся издавать по-детски рычащие звуки, пародируя свою вторую ипостась. Уши при этом воинственно торчали, хвостик-сосиска ходил из стороны в сторону, и страшно было ровно настолько, насколько бывает страшно от котенка, объявившего себя тигром.

— Так, второй вопрос. А как вы вообще друг друга понимаете?

— Речь его народа довольно примитивна и очень быстро поддается изучению, — отозвался Бу, — так что, послушав его менее суток, я практически полностью понимаю весь набор слов. К отсутствию восторга, говорит он много. Материала хватает.

— А ты его откуда понимаешь? — обратился я к все еще вышагивающему У-уку.

— А? Ты мне? — он остановился и развернулся в мою сторону, после чего приложил указательный палец к подбородку, задрав голову вверх. — Не знаю. А почему я не должен его понимать?

— А почему должен? — ответил я, разведя руками. — Вы ж с разных миров.

— М-м-м… — протянул мелкий задумчиво. — Не знаю. Просто понимаю, и все.

— Он провел на нашей планете достаточно много времени, — ответил Бу. — Смею предположить, что тоже неосознанно выучил.

— Достаточно много это сколько?

— Много, — ответил Бу.

— Очень конкретный ответ, — сказал я, закатив глаза.

— Никто не знает, но слухи о нем были еще в те времена, когда я был вот таким, — он поднял переднюю лапу и показал примерно сантиметров десять от пола.

— И сколько с тех времен прошло лет? — озадачился я, представляя, как много должно понадобиться времени, чтобы Бу из куска щебенки вырос в неподъемный валун на лапках.

Бу качнул корпусом.

— Я уже говорил, что наши познания о времени и его отсчете различаются, так что сказать точно не могу. Самое подходящее слово «много».

Я вздохнул и сдался. Вот и пойми их. Один время не считает вовсе, второй, судя по всему, старше камня, а скачет по бункеру как первоклашка на перемене. Веселая у меня компания подбирается, ничего не скажешь.

— Так, иди сюда я сказал. Дай лапу гляну.

Ушастый тем временем уже нарезал круги по бункеру, заглядывая под каждый угол, суя нос за каждую дверцу, благо хоть грызь все подряд и ссать по углам перестал.

Со вчерашнего вечера он, судя по всему, отдохнул на славу, набрался сил и был готов познавать мир дальше со всей своей неуемной прытью. Даже интересно, как он теперь воспринимает все вокруг, когда изнутри его больше не грызет агония. Раньше-то он этот мир видел сквозь сплошную пелену боли, а теперь каждая кастрюля ему праздник.

У-ук подскакал и с готовностью протянул забинтованную лапу. Я глянул на бинт и остался доволен. Восьмерка сидела как положено, край не тронут, ни следа зубов. Я ведь вчера сказал ему бинт не грызть, и мелкий сдержался. Не может не радовать.

— Терпи, сейчас глядеть будем, — предупредил я и стал разматывать.

Бинт сходил виток за витком, и малой следил за процессом с таким вниманием, будто я фокус показывал. Последний слой чуть присох, я отмочил его теплой водой и отлепил. Рана открылась, и я склонился к ней поближе, поворачивая лапку к свету.

А ведь получше. Заметно получше. Опухоль спала на добрую треть, краснота по краям побледнела, из багровой сделалась розовой, и сочилось из раны уже чисто сукровицей, а не тем вчерашним ужасом.

— Ну, дела твои идут на поправку, — сообщил я, доставая перекись. — Сейчас пощиплет, ты уже в курсе.

— Я потерплю! — гордо заявил У-ук и на всякий случай зажмурился заранее, прижав уши.

Перекись зашипела, малой пискнул, дернулся, но лапу не отнял. Я промыл, просушил краем бинта, заложил свежую мазь и замотал новой восьмеркой. Мелкий терпел и только сопел на весь бункер, а когда я закрепил кончик, тут же сунул лапу себе под нос и обнюхал со всех сторон.

— Белое! Опять белое! Новое белое!

— Новое, — подтвердил я. — И его тоже не грызть. А теперь собираемся. Пойдем к длинноухой.

— К длинноухой! — возликовал У-ук и в один прыжок оказался у меня на плече. — А у нее дома есть та штука, что ты вчера мне давал?

— Колбаса? — уточнил я.

— Колбаса!

— У нее дома есть каша, — сказал я, снимая его с плеча. — И травки всякие, корешки, грибочки. Не пропадешь.

Вообще, учитывая кулинарные таланты Наиры, то малой точно там не будет с голоду пухнуть, это уж однозначно. Я как вспоминаю ее пирожки с капустой или ужин, который она готовила у меня в бункере, так слюни сами во рту собираться начинают.

Завтракать я не стал, только чаю хлебнул на дорожку. Оделся, закинул автомат за спину, сгреб мелкого на руки, и мы вышли в утро.

Лес встретил нас тишиной. Причем такой, какой я, пожалуй, за все время здесь не слыхал. Морозец стоял легкий, небо сияет. Я нарочно взял маршрут в обход Разлома — глянуть, как он там, и не пожалел. Черный туман в расщелине лежал смирно, низко, едва курился над краем. Турели на вышках дремали, поводя стволами по дежурному кругу.

Я шел, хрустел снегом, и думал вот о чем. О вчерашнем теперь можно догадаться, только если добрести до Каменных Падей. Там останки Олежки у пещеры, там ворох веток с увядшим мухомором и земля разворочена лозами на две сажени вглубь. Вот и вся память о побоище.

Лес не знает, что такое траур. Он хоронит своих молча, укрывает белым по зиме, зеленью летом, и живет дальше. Просто так он устроен, и Лешрак это устройство знал лучше нас всех, потому и ушел, отдав себя до последней капли, не жалея.

А у меня в нагрудном кармане лежала веточка, которую я подобрал от него, уходя домой, и я нет-нет да и трогал ее через ткань перчаткой.

У-ук первую половину дороги вертел головой во все стороны и сыпал вопросами. Почему деревья колючие. Почему у меня пар изо рта. Куда идет вон та цепочка следов, и кто ее хозяин. Про следы я ему отвечал охотно и подробно — заяц петлял от лисы, вот скидка, вот сметка, тут ушел, молодец косой. Малой слушал, распахнув глаза, и на третьем объяснении вдруг заявил, что я самый умный из всех бесшерстных, которых он видел. Я хмыкнул и уточнил, сколько бесшерстных он видел вообще. Он честно посчитал на пальцах и сказал, что двоих, меня и длинноухую.

Я не сдерживаясь, расхохотался.

Ну спасибо и на том. В таком рейтинге первое место я, пожалуй, удержу.

Вторую половину пути он продремал у меня за пазухой, пригревшись, и я шел, стараясь ступать ровнее, чтоб не тряхнуть.

Бункер Наиры показался из-за елей. Над трубой вентиляции курился парок. Я поднялся по ступеням и постучал костяшками по железу.

За дверью протопали шаги, лязгнул засов, и створка отворилась. Наира стояла на пороге в домашней неизменной черной майке и штанах, с волосами, собранными в небрежный узел, и из помещения пахло травяным отваром.

— Явились, — сказала она, выискивая глазами сверток у меня на руках. — Заходите, а то застудите мне мелкого.

— И тебе доброго утречка, хозяюшка, — хмыкнул я, перешагивая порог.

В тепле У-ук немедленно проснулся, высунул нос из-за пазухи, повел им, оценил незнакомые запахи, и завозился так, что удержать его стало делом безнадежным. Я наклонился и выпустил засранца на пол.

Все. Только его и видели.

Мелкий сорвался с места и понесся по чужому бункеру. Сунул нос под деревянную лавку. Обнюхал корзину с клубками. Встал столбиком перед стеллажом, где рядами висели новые пучки сушеных трав, и уши его заходили как локаторы. Чихнул от какой-то травки, сел от неожиданности на хвост, тут же вскочил и помчался дальше, к печке, к колбам, к сапогам в углу.

— Ой! А это что? А это трогать можно? А почему тут все пахнет? У тебя дом пахнет, а у него дом не пахнет!

— Что он говорит? — спросила Наира, следя за этим вихрем со смесью ужаса и умиления на лице.

— Говорит, что тут ему нравится больше, — перевел я, стягивая шапку.

— Врешь, — хмыкнула она.

— Ни капли.

Мы стояли рядом и смотрели, как мелкое иномирское существо, перенесшее целый конвой с караваном и отряд рейнджеров черт знает куда, суетится, все изучает и ведет себя как настоящий ребенок, потому что таковым он, как оказалось, и являлся.

— И что нам с ним делать? — спросила эльфийка.

— Не имею ни малейшего понятия. Но надо узнать, как вернуть назад караван и рейнджеров, если они еще живы.

Наира едва заметно дернула бровями.

— Хотелось бы верить, что так.

Постояли молча.

— Так, хватит носиться, — Наира решительно хлопнула в ладоши. — Раз уж ты теперь мой постоялец, будем тебя кормить. Егор, сажай его за стол.

Сажать никого не пришлось. Слово «кормить» У-ук, похоже, выучил еще вчера, потому что его беготня прекратилась, и через секунду мелкий уже сидел на табурете, сложив лапки на столе. Не хватало только дать вилку с ножом в каждую руку, и чтоб тарабанил по столу с требованием обеда, как в мультиках. Уши торчали, нос ходил ходуном, глаза следили за каждым движением хозяйки.

Наира сняла с плиты кастрюльку, наложила в глиняную миску каши, полила сверху немного масла и поставила перед гостем.

— Кушай, маленький.

У-ук сунул нос в миску. Понюхал. Отодвинулся. Снова понюхал, зачерпнул лапкой, лизнул и сморщился всей мордочкой так, будто ему лимона предложили.

— Это не колбаса, — вынес он приговор. — Я хочу колбасу. Колбаса вкусная, а это… никакое. Почему нельзя колбасу?

— Что он сказал? — спросила Наира.

— Сказал, что каша пресная, и потребовал колбасу, — честно перевел я.

— Ах вот оно как, — эльфийка сощурилась, и в глазах ее зажегся огонек. Огонек военной хитрости. — Колбасу ему. Ну-ка, дай сюда миску.

Она забрала кашу, повернулась к нам спиной и заработала у разделочной доски. Нож простучал дробью, и я разглядел, как она строгает колбасу кусочками мельче ногтя, а потом старательно вмешивает их в кашу, ложку за ложкой, да еще и приминает сверху, чтоб не видно было. Обернулась она с самым невинным лицом, на какое способна девяностолетняя эльфийская дева.

— Специальная каша, — объявила она, ставя миску на стол. — Охотничья. Такую только самым смелым дают.

Я перевел слово в слово. У-ук недоверчиво сунул нос, и тут ноздри его дрогнули. Он зачерпнул, попробовал, замер, и уши его медленно поднялись торчком.

— Тут колбаса! — восторженно объявил он. — Она прячется! Я ее нашел!

И пошло дело. Малой уплетал так, что за ушами трещало в прямом смысле. Он вылавливал кусочки колбасы, а с ними, сам того не замечая, наворачивал и кашу. Наира стояла, победоносно сложив руки на груди.

— Учись, дозорный, — шепнула она мне.

— Это называется обманом, но в нашей ситуации хитростью, — шепнул я в ответ. — Но работает, признаю. А говоришь, что матерью никогда не была. Вон, гляди, как сразу сообразила

Пока мелкий был занят миской и никуда не скакал, я решил, что лучшего момента для разговора не будет. Сел напротив, положил локти на стол.

— У-ук, а расскажи-ка мне вот что. Как ты прыгаешь? Ну вот это твое, когда ты был большой и исчезал в одном месте, а появлялся в другом. Как оно у тебя выходит?

Малой прожевал, облизал лапку и пожал плечами. Жест этот он, подозреваю, перенял у меня еще вчера.

— Как-как. Прыгаю и все. Это все наши умеют. Мама умеет, папа умеет, и я умею. Только я плохо умею, — он вдруг посерьезнел, и уши его приопустились. — Этому учиться надо долго-долго. Мама с папой учат, показывают, куда можно прыгать, а куда нельзя, и как далеко, и как назад вернуться. Все от старших к младшим передается. А я еще не выучился. Меня только начали учить. Поэтому я прыгал куда попало и назад дорогу не нашел.

Я тяжело вздохнул.

Вот оно как, значит. Сила есть, а управлять ею дитя не умеет, и научить некому. Все их умение живет в семье, от родителей к детям, как у нас ремесло в старых родах. И выходит, что вернуть его домой сможет только тот, кто сам знает дорогу. А дорогу знают мама с папой, которые неизвестно где в другом мире, и поди знай, ищут ли они его, и живы ли вообще. Задачка. Такая задачка, что об нее и Бу свои каменные зубы обломает, если они у него есть.

— А планета твоя как называется? — спросил я без особой надежды. — Дом твой. Есть у него имя?

У-ук наморщил лоб, и уши его начали свой мыслительный маршрут, медленно вперед и назад.

— Не зна-а-аю, — протянул он наконец. — Дом это дом. Я не задумывался. А зачем дому название? Он же дом.

Логика была железная, и крыть мне ее было нечем. Игорек в свои четыре тоже искренне не понимал, зачем нашей деревне название, если она и так наша.

— Ладно, — сказал я. — Разберемся.

— А у вас тут кто-нибудь еще живет? — малой уже забыл про предыдущую тему и вертел головой по сторонам. — Ну, в этом доме. Существа всякие. Мне играть хочется! У тебя дома был летающий пушистый, а у длинноухой кто? Мне бы кого-нибудь, кто бегает! Или прыгает! Или хотя бы ползает, я и с ползающим могу!

— Спрашивает, есть ли у тебя живность, играть хочет, — перевел я Наире.

— Живности нет, — развела она руками. — Разве что мыши в дальнем отсеке, но я тебе их не отдам, они у меня травку сторожат… в смысле едят, но пусть уж.

И вот на этих ее словах в дверь бункера постучали.

Три удара. Крепких, уверенных, костяшками по железу. Так стучит человек, который знает, что ему откроют.

Мы с Наирой переглянулись, и я увидел, как ее глаза делаются круглыми, как два блюдца. Подозреваю, мои в тот момент выглядели ровно так же. Гостей она не ждала, это было понятно по ее лицу. А у меня в голове со скоростью того самого гравиборда пронеслось все разом. Проверка. Канцелярия. Ольга. Отчет, который я так и не написал. И посреди чужого бункера сидит иномирное существо, на котором висит пропавший конвой, отряд рейнджеров и такая государственная тайна, что нас всех троих закопают в разных концах империи, и таблички не поставят.

А У-ук поглядел на наши вытянутые физиономии, на округлившиеся глаза, на застывшие спины, и его разобрало.

Он захохотал. В голос, звонко, по-детски, раскачиваясь на табурете и тыча в нас лапкой.

— Ой, какие вы! Какие у вас лица! Вы как будто…

Договорить он не успел, потому что мы с Наирой метнулись к нему одновременно, с двух сторон, и на мордочке его сомкнулись сразу две ладони, моя и эльфийская.

В наступившей тишине стук повторился.