Стук в дверь бывает разный, уж поверьте старику, который прожил немало лет. Три тяжелых и ровных удара. Так стучит человек, который никуда не торопится и точно знает, что ему откроют.

Мы с Наирой рванулись через стол одновременно, и ладони наши сошлись на мордочке У-ука с двух сторон, запечатав хохот прямо в глотке. Под пальцами у меня дрожал влажный нос и колотилось что-то мелкое, частое то ли пульс, то ли смех, который мы сдерживали.

— Ждешь кого? — спросил я одними губами.

Наира мотнула головой, и волосы ее рассыпались по плечам. Глаза у эльфийки были в пол-лица.

— Никого, — выдохнула она беззвучно.

Вот это и было хуже всего. Я в уме перебрал всех, кто мог стоять сейчас за дверью и список вышел короткий. Канцелярия сюда соваться точно не стала бы, потому что на земли СЭР они формально без разрешения не ходят. Случайному путнику тут взяться неоткуда, до ближайшего жилья день пути. Вот и получалось так, что гость за порогом был неизвестным, а незваный и неведомый гость в двух шагах от Разлома это, как у нас любили говорить, хуже татарина.

И ведь как складно легло, любо-дорого. Пропал караван, пропали рейнджеры, по всей округе их ищут, а виновник всей этой пропажи сидит аккурат сейчас на кухонном табурете с кашей на усах. Пускай его внешний вид сейчас и отличается от того, что было сутки назад, и узнать монстра никто не сможет, вот только «что это у вас тут за неведомый зверь?» Так и слышу этот вопрос.

Стук повторился, и теперь он был тяжелее прежнего.

Наира отняла ладонь от мордочки малыша, вцепилась мне в рукав и потянула прочь из кухни.

— Прячьтесь, — шепнула она. — Живо.

Я сгреб У-ука под брюхо и прижал к груди. Мелкий все понял без перевода, вцепился коготками в куртку и затих, только уши щекотали мне подбородок. Мы прошли темный коридор в четыре широких шага, Наира толкнула дальнюю дверь и впихнула меня внутрь. Пахнуло лавандой и чистым бельем. Спальня.

— Сидите тише воды, — прошипела она с порога. — Что бы ни услышали, наружу ни ногой.

— Понял.

Дверь притворилась, щелкнул замок, и полоска света на полу истаяла до нитки, а потом пропала вовсе.

Я опустился на ковер, привалился спиной к бетонной стене и усадил малыша себе на скрещенные ноги. Стена холодила лопатки даже через свитер, и холод этот был мне сейчас в самый раз — голову остужал.

— Слушай меня, — зашептал я в мохнатое ухо. — Там чужой. Пискнешь, он найдет нас. Понял?

Про плохих дядек я в этот раз смолчал, язык не повернулся сказать. У-ук окаменел у меня на коленях весь разом, от ушей до хвостика, и вцепился в мои штаны так, что коготки достали до кожи. Страх его я чувствовал ладонями, мелкую дрожь под шерстью, и от этой дрожи у меня самого что-то сжималось за грудиной.

Дитя ведь. Дитя, которое один раз уже узнало от двуногих, что бывает боль, и запомнило это накрепко. Детские травмы крепко сидят в нас и уходить не торопятся, я по себе знаю. Мне вон восьмой десяток шел в той жизни, а руки соседа дядьки Семена, которыми он топил щенят в бочке, я помнил прекрасно. Шесть лет мне было, когда я это увидел, а в течении жизни все равно этот отрывок в кошмарах приходил.

Сидели мы тихо. Я мелко дышал через нос. В комнатке становилось душно, темнота давила на глаза, и слух мой от этого обострился до звона. Я слышал, как У-ук сглатывает. Как где-то в стене тикает, остывая, труба отопления. Как за двумя дверями и коридором ходит по кухне Наира.

А потом лязгнул засов.

Петли входной створки скрипнули, по полу, под дверью, до самых моих лодыжек дополз сквозняк, и кожа пошла мурашками.

Голоса. Голос Наиры я узнал сразу, говорила она быстрее обычного, выше обычного, и по интонациям ее голос не нес никакой радости или доброжелательности. Второй голос вступил не сразу, выдержал паузу.

Бас. Низкий, густой, раскатистый, из тех, что не говорят, а гудят. Слов было не разобрать. Голос был незнакомый. Хотя откуда ему быть знакомым? Я общался только либо с гарнизонными, либо с канцелярскими. С эльфами не работал вовсе, кроме контрабандистов, и на том спасибо. Скорей всего кто-то с ее стороны.

Тяжелые ботинки ударили в линолеум раз, другой. Гость перешагнул порог. Створка захлопнулась за ним с гулким грохотом.

Я прижал У-ука покрепче, откинул затылок на холодный бетон и приготовился ждать. Ждать я умею, этому меня жизнь учила дольше всего остального. Зверя на лежке ждешь ночь. Браконьера на просеке ждешь сутки. Только там я ждал с ружьем в руках и знал, кого жду.

А тут сидел в чужой спальне, в темноте, с иномирным дитем на коленях, и не знал ни черта.

* * *

Гостя звали Иллиандр, и он служил в доме Даздраила распорядителем без малого сорок лет.

Он переступил порог бункера, аккуратно обмел валенки о железную решетку в тамбуре и лишь после этого выпрямился во весь рост. Ростом он вышел богатырским, макушкой едва не доставая до кабельного лотка под потолком. Поверх дорожного тулупа на нем сидел долгополый халат из плотной ткани с широкими рукавами, туго перехваченный на поясе матерчатым кушаком, и подол этого халата принес с улицы горсть снега, который тут же начал таять на линолеуме.

— Чего приперся? — спросила Наира вместо приветствия.

Она стояла посреди тамбура, загораживая проход в коридор, и руки держала свободно, вдоль тела. Иллиандр отметил и это.

— И тебе доброго дня, дитя, — прогудел он.

В доме на ветвях старого дуба этим голосом он объявлял гостей и распоряжался прислугой. И слушали его беспрекословно.

— Я не дитя. Я дозорная четвертого сектора, — отрезала эльфийка. — Говори, зачем пришел, и уходи.

— Как скажешь.

Иллиандр сложил руки в широких рукавах и обвел взглядом тамбур. Делал он это неспешно, между словами, будто просто разглядывал незнакомое жилище из вежливого любопытства.

— В лесу пропал отряд рейнджеров. Трое, при оружии, опытные. Вышли из Резервации и не вернулись. Вторая группа нашла место схватки и потеряла след. Не видала ли ты чего, дитя? Не слыхала?

— Не видала и не слыхала, — ответила Наира мгновенно.

— Совсем ничего? — спрашивал Иллиандр, продолжая проводить взглядом.

— Совсем.

Она ответила слишком быстро. Иллиандр про себя это отметил и виду не подал, продолжая осматриваться.

Вешалка у входа была первым, за что зацепился его взгляд. Чиненая, и чинил ее явно не эльф. Крепление посажено на четыре самореза вместо двух, шляпки утоплены, а по краю пущена стальная полоса, какие берут из имперского армейского комплекта. Работа была грубая, крепкая и совершенно чужая для эльфийского дома. Сама вешалка при этом висела чуть ниже прежнего места, а над ней, если приглядеться, темнели отверстия от прежних креплений.

Иллиандр перевел взгляд дальше, на стену возле дверного проема.

Стена была свежевыбелена. Побелка легла ровно, но под ней, если смотреть под углом к свету, читались круглые пятна шпаклевки. Он знал такие пятна. В доме господина был флигель, где сорок лет назад буянил один из младших родичей с револьвером, и стену там точно так же замазывали, а пятна все равно проступали к весне.

Стеллаж в коридоре стоял косо. Одна ножка была короче прочих и подперта сложенной вчетверо картонкой. Пучки трав на нем висели заново перевязанные, свежей бечевкой, и висели редко, с прогалинами, будто половину прежнего запаса кто-то смел одним движением. Под самым потолком на кабельном лотке остался скол.

Порядок в бункере был наведен образцовый. Именно это Иллиандра и занимало более всего. Он служил в доме, где порядок наводили сотни лет подряд, и научился отличать порядок обыденный от порядка, наведенного после большой беды.

— Хорошо у тебя, — заметил он. — Прибрано.

— Убираюсь, — сказала Наира. — И ты убирайся. Тебе-то что?

— Ничего, дитя. Ровным счетом ничего.

Он помолчал, а затем перешел ко второму делу, ради которого проделал полдня пути по морозу.

— Я не понимаю одного. Отчего ты противишься? Уговор меж вашими родами заключен, когда тебя еще на свете не было. Твой прадед дал слово, и слово это записано. Так живут наши семьи испокон веку, и ничего дурного в этом никто не находил.

— Уговор, — Наира усмехнулась, и усмешка вышла невеселая. — Я в гробу видала такие уговоры. Мы не в первобытнообщинном строе живем, чтобы меня отдавали, как телку со двора, не спросив. Кто-нибудь у меня спросил хоть раз? Хоть однажды за девяносто пять лет?

— Обычай никого не спрашивает. Ему просто следуют.

— А я дозорная, — она вздернула подбородок. — У меня обет, устав и служба. Пока я на посту, никакие родовые договоренности надо мной силы не имеют, и ты это знаешь не хуже меня, потому и приперся уговаривать. Замуж я не пойду. Разговор можешь не продолжать.

Иллиандр вздохнул и сменил тон. Голос его сделался мягче, теплее, и в нем зазвучало отеческое участие, которым он умел успокаивать разгневанных гостей в доме господина.

— Ты пойми меня правильно, — начал он. — Я гляжу вокруг и вижу бетон. Вижу бронированные окна и мороз за стеной. Вижу молодую деву, которая живет одна на краю света, у самой дыры, откуда лезет мерзость. Здесь сыро, здесь стреляют, здесь тебя однажды не станет, и никто того не заметит до самой пересменки. А там, дома, у тебя будет свой дом на ветвях, слуги, шелка, самоцветы, музыка по вечерам. Ты молода еще, до неприличия молода, вся жизнь впереди, а ты ее тратишь на что? На вот это?

Он повел рукой, обводя тамбур, побеленную стену, кривой стеллаж.

— Господин мой не зверь. Он терпелив, он благороден, он ждет тебя четвертый год. Иная на твоем месте благодарила бы небо.

— Иная пускай и благодарит, — ровно сказала Наира. — Дверь я показала, идти недалеко.

— Дитя…

— Я сказала, уходи, — она шагнула вперед. — А если сам не уберешься, я тебя выставлю силой. Права у меня на это есть, ты на охраняемой территории пограничного поста без пропуска.

Иллиандр посмотрел на нее сверху вниз и позволил себе тень улыбки.

— Ты не посмеешь.

Он не успел моргнуть.

Наира выхватила табельный пистолет из-за пояса одним движением и навела ему в грудь. Рука ее не дрожала, мгновенно сняв предохранитель.

— Уверен? Или хочешь проверить на что я способна? Ты сам сказал, четыре года прошло. Так что я успела очень сильно измениться.

Иллиандр стоял неподвижно. Он прожил на свете достаточно, чтобы отличать угрозу показную от угрозы настоящей, и то, что он видел сейчас в глазах девчонки напротив, к показному отношения не имело. Несколько долгих секунд они боролись взглядами посреди тамбура, и первым не отвел глаза никто.

Распорядитель медленно опустил руки по швам.

— Что ж, — сказал он наконец. — Я узнал все, что хотел.

Он повернулся к двери, взялся было за штурвал и остановился.

— И вот еще что, просто к слову. Я пришел сюда по своему почину. Господин не знает, что я здесь, и от меня не узнает. Я хотел решить дело миром, пока у господина не кончилось терпение окончательно. Ты же знаешь, что он не остановится.

— Мирного решения не будет, — сказала Наира ему в спину, продолжая держать оружие наготове. — Я сказала, что за него не пойду. Точка. Пускай ищет себе другую молодую, которая прыгнет в его постель, в шелка и золото. Мне они нахрен не сдались. А теперь уматывай.

Иллиандр наклонил голову, принимая ответ.

Он провернул штурвал, потянул тяжелую створку и вышел на мороз, не оглядываясь. За спиной у него лязгнул засов, и лязгнул он немедля, показав, что хозяйка бункера, дозорная четвертого сектора и суженая господина была крайне «рада» видеть старых знакомых.

Распорядитель спустился с крыльца, встал на протоптанную тропу и позволил себе постоять с полминуты, глядя на серую бетонную коробку, из трубы которой шел пар.

За все время службы при доме господина, ни одна дева не посмела сказать ему «нет». Кроме одной, что сбежала в ночь перед свадьбой, а теперь смотрела в глаза и держала палец на спуске.

А еще у нее в коридоре стояла кривая вешалка, чиненая имперским железом, и стена в свежей побелке хранила ряд пулевых отметин, о которых дозорная четвертого сектора не собиралась говорить.

Иллиандр запахнул тулуп поплотнее и пошел в сторону Резерваций. И всю обратную дорогу он думал.

Засов лязгнул, и Наира еще с полминуты стояла, вслушиваясь в скрип удаляющихся шагов по снегу. Шаги стихли за поворотом тропы, уводящей в лес, и только тогда пальцы ее разжались на штурвале.

Она прислонилась спиной к холодной створке, тяжело выдохнула и медленно осела на пол, съезжая лопатками по железу до самого линолеума. Пистолет она так и держала в руках, обеими ладонями. Колени сами подтянулись к груди, и Наира опустила голову между них, уткнувшись лбом в жесткую ткань штанов.

Ее мелко трясло.

Вот ведь как оно устроено. Там, в тамбуре, рука не дрогнула ни на волос, и голос не дрогнул, и глаз она не отвела. И готова она была нажать, вот что самое поганое, готова была по-настоящему, она это знала о себе точно. А легче от этой готовности не становилось ни на каплю.

Даздраил был ей противен. Всегда, сколько она себя помнила, с самого первого смотра, когда ее, тринадцатилетнюю, поставили перед ним в парадном платье, а он обошел ее кругом и кивнул, как кивают, принимая породистого жеребенка. Ей был противен его дом на ветвях, где даже слуги ходили с глазами в пол. Противны были Резервации с их вечным «так заведено», где каждый твой шаг расписан родом на триста лет вперед. И на всем белом свете нашлось одно-единственное место, куда можно было уйти от всего этого честно, по закону, не сбегая в никуда.

Вот это самое место. Бетонная коробка на краю мира, у дыры, из которой лезет мерзость.

Договор она тогда вычитала сама, от корки до корки. Резервации обязаны выставлять дозорных на имперскую границу, охотников на это дело мало, и всякий, кто подписывает контракт, на весь его срок выходит из-под родовой власти. Обет и устав выше семьи. Двадцать лет службы. Для человека вечность, а для эльфийки сущий пустяк, разминка перед жизнью. И ведь никто не отменял правило того, что после двадцати лет службы она может получить имперский вид на жительство, и можно перебраться на ту сторону, наняться в лесничество или в егерскую службу, и над ней все так же будет висеть устав, все тот же спасительный устав, до которого Даздраилу не дотянуться ни родовым словом, ни золотом.

А сбеги она тогда просто так, в ночь, в никуда, он бы искал. Он и так искал, и нашел, и прислал троих с сетями, как за зверем. Ей повезло тогда, крупно, просто повезло, что рейнджеры в ее пустом бункере напоролись на Бу. Каменный гость шуганул их так, что бравые ловчие сыпанули в лес. Она эту картину не видела, но по рассказам Бу это звучало крайне комично.

Везение, впрочем, штука разовая, и Наира это понимала.

А сегодняшний гость понимал побольше рейнджеров. Она видела, как он смотрел. Как его глаза прошлись по чиненой вешалке, по свежей побелке, по стеллажу с прогалинами в травах. Старый лис все срисовал и все унес с собой. И что-то ей подсказывало, что Даздраил не отстанет и тут. Что устав уставом, обет обетом, а есть на свете способы, для которых не нужны ни бумаги, ни венчание. Пропадет дозорная четвертого сектора в лесу, и что? Спишут на тварей. На Разлом. На несчастный случай при обходе. Резервация повздыхает и выставит замену.

И единственный, кто в этом случае не поверит ни в тварей, ни в случай, кто пойдет по следу, перевернет весь лес и докопается до правды, сидел сейчас в трех метрах от нее, за стенкой, в ее собственной спальне, в обнимку с иномирным зверенышем.

Уж он-то спохватится. Это она знала так же твердо, как-то, что снег белый. Он уже приходил за ней однажды, когда весь ее бункер разнесли в щепки, и пришел без раздумий, через границу, через все запреты, человек, который ворчит, как старый дед, хотя ему-то и было лет двадцать пять. Точно она не знала.

Наира не заметила, как по скулам побежало горячее. Слезы шли сами, и она не сразу поняла, что это они. А поняв, усмехнулась, шмыгнула носом и принялась вытирать щеки тыльной стороной ладони, в которой был зажат пистолет, отчего выходило неловко, вкривь, и от этой неловкости она усмехнулась еще раз. Хорошо хоть косметикой она тут не пользовалась, было бы сейчас на что посмотреть. Сидела бы под дверью зареванная панда с табельным оружием, краса и гордость пограничной службы.

И тут со стороны спальни, через две двери и коридор, раздался чих. Громкий-прегромкий и при этом до невозможности писклявый, будто кто-то наступил на резиновую игрушку.

Наира прыснула. А потом ее прорвало, и она рассмеялась в голос, запрокинув голову к железной двери, смеялась и не могла остановиться, и слезы на щеках досыхали уже совсем от другого.

А ведь чихни мелкий на пять минут раньше, подумала она, отсмеявшись и вытирая глаза. Вы только представьте. Стоял бы сейчас посреди тамбура Иллиандр и объясняй ему, отчего у одинокой дозорной девы в спальне чихают дети.