После битвы на прогалине стояла тишина. Дым от окропленной гноем земли тянулся над сугробами, едко смердя, а посреди всего этого лежала куча меха высотой мне по грудь. И куча эта дышала.

Звери стояли вокруг кольцом и не подходили. Уши прижаты, ноздри трепещут, на каждой морде читалось полное непонимание пополам с диким стрессом. Лось переминался с копыта на копыто, росомаха цокал языком, птицы сидели на елях так плотно, что ветки проседали. Я их, в общем, понимал. Полчаса назад мы все дружно душили чудовище с оленьим черепом, а теперь от чудовища осталась перина, и в перине кто-то шевелится.

Я глянул на Мишу. Медведь стоял, вытянув шею, и водил носом из стороны в сторону, а ноздри у него раздувались как кузнечные меха.

— Чую… — гудел он. — Чую малое… Совсем малое!

Я опустился на колени рядом с кучей и перевел дух. После «Силы Зверя» ноги гудели, мышцы жгло, словно я неделю таскал бревна на плечах, а в груди стояла тяжесть, будто туда мешок картошки уложили. Справедливости ради скажу — оно того стоило.

А еще в двух шагах от этой кучи только что осыпался в снег Лешрак, и пускай мы были знакомы всего ничего, а на душе все равно было паскудно. Но лес, как я успел усвоить за обе свои жизни, не любит, когда стоишь и пускаешь сопли.

— Миша, — позвал я. — Рой.

Медведь подошел, фыркнул, запустив лапы в шерсть, и мех полетел во все стороны.

— Миша, а может, ты это, как-то аккуратнее? — спросил я, глядя, как его лапы гребут эскаватором. — Там же копошится что-то все-таки.

— А я и рою аккуратно, — проворчал медведь и сгреб очередную охапку.

Я взялся за ствол автомата, а то кто его знает, что оно там такое, авось еще руку оттяпает, и стал раздвигать шерсть с другой стороны. Неизвестность — штука обоюдная. С одной стороны, там что-то малое, а с другой, малое это пять минут назад было трехметровой горой мышц, которая швырялась лосями. Осторожность в таких делах лишней не бывает.

Шерсть расступилась, и оттуда вылезло… это.

Сперва показались уши. Огромные, стоячие, розовые внутри, меховые снаружи, каждое размером с ладонь, и уши эти дрожали. Потом карие глаза в полморды, круглые и восторженные. Потом кожаный нос, который шмыгнул раз, другой. А уж потом и все остальное. Мохнатый комок чуть больше упитанного кота, нечто среднее между тушканчиком и львенком, с хвостиком сосиской и поврежденной передней лапкой.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Вы смотрите на эльфа.]

Я моргнул. Посмотрел на мохнатый клубок в сугробе. Посмотрел на Наиру. Снова на клубок. Эльф. Карлик, ниже Бу ростом, в шерсти, с носом вместо лица. Система, подруга, у тебя с определителем что-то случилось, и случилось капитально.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: *пожимаю плечами*]

— Бу, — сказал я. — Как думаешь, дети эльфов выглядят также?

— Понятия не имею, — честно ответил камень.

— Я вообще-то здесь стою! — возмутилась Наира. — И нет, не так!

Я видел, как Лось подошел ближе, опустил голову и понюхал комок от ушей до хвостика. Потом он изрек басом.

— Я таких не видал. Отродясь не видал.

Малыш тем временем сел в сугробе, поднял лапку, повертел ею перед носом, хмыкнул и вдруг затараторил. «Друг зверей» перевел мне все разом, детской скороговоркой.

— Ой! Ручка не болит! Слышь, ты, высокий и без шерсти! Это ты занозу вытащил? А то там бо-бо было! Сильно бо-бо! А теперь не бо-бо!

— Вытащил, — сказал я. — Лежи смирно и не дергайся.

Наира тянула меня за рукав и шипела, что она тоже хочет понимать, и мне пришлось переводить ей в двух словах. Она ахнула, прикрыла рот ладонью и поглядела на малыша уже совсем другими глазами.

Я посмотрел на малыша. На кучу шерсти. Снова на малыша.

— Выходит, что это и есть наш Черт Рогатый?

— Утверждение, — сказал Бу, переступая с лапы на лапу.

Малыш тем временем продолжал болтать, и болтал он уже про другое. Про то, что дома у него было хорошо, тепло и камешки вкусные. Про то, что пришли плохие дядьки с палками и ткнули его палкой в ручку, и было очень бо-бо и очень страшно. Про то, что, когда ему очень страшно, он делается большой-пребольшой, как Мохнатый, и ничего не соображает совсем. Про то, что ручка болела сильно-сильно, и он прыгал и прыгал, а домой не попадал, и застрял, и от бо-бо он злился, а когда злился, прыгал еще дальше.

Я слушал и чувствовал, как у меня холодеет спина.

Плохие дядьки с палками. Наконечник копья в лапе. Защитный режим, гигантская туша, потерянный разум. Прыжки сквозь миры. Все сходилось, и чем дальше сходилось, тем тошнее становилось. Конвой, ушедший в никуда. Рейнджеры Даздраила. Берлога Миши. Олежа у пещеры. Все это сделал раненый ребенок, который скулил от боли и не мог найти дорогу домой, не соображая толком, что творит.

Ничто так не бьет по самолюбию, как выяснить после победы, что воевал с детсадовцем.

А что будет, когда он вырастет?

Малыш тем временем вскочил. Боль прошла, энергия, видимо, вернулась сразу и с процентами.

— Ой! — сказал он. — А что это у вас тут за колючки? Ой! А почему снег синий? А вы кто такие⁈

И, не дожидаясь ответов, поскакал через прогалину прямиком к Волку Мрака. Я ахнуть не успел.

Вот тут я увидел картину, которую, подозреваю, буду рассказывать еще лет тридцать, если проживу. Волк Мрака увидел приближающийся комок, и глаза его сразу стали размером с блюдца. Хвост нырнул под живот так быстро, что аж хлопнул, и реликт с придушенным писком отпрыгнул назад метров на пять, сшиб на ходу куст, взлетел на сугроб и замер там.

— А чего вы пятитесь⁈ — зашипел на них росомаха из-под корней, куда он сам на всякий случай уже наполовину залез. — Держите строй! Я сказал, держите строй!

— Ой! — обрадовался малыш и поскакал следом. — Черненький! А ну стой!

— Стой ты! — рявкнул я и бросился перехватывать, потому что еще один такой прыжок, и у нас инфаркт случится у половины схода.

Малыш услышал меня, развернулся на месте, увидел Мишу и замер. Глаза его стали еще больше, что казалось невозможным.

— О-о-о! — протянул он с восторгом. — Мохнатый! Ты большой! Как я, когда у меня ручка болела! Давай дружить!

И чубрик этот разогнался и полетел к медведю с обнимашками, радостно попискивая.

У полутонного шатуна случился тотальный сбой всех систем разом. Шерсть встала дыбом, как у кота, к которому подсунули пылесос. Миша встал на задние лапы, вжался спиной в вековую ель, раздулся, выпучил глаза и заорал на всю тайгу.

— ЕГОР! УБЕРИ ЭТО! УБЕРИ ЭТО ОТ МЕНЯ, ЕГЕРЮШКА! Он же меня сейчас сожрет! Он же притворяется! ЕГОР, СПАСАЙ!

— А чего он орет? — обиделся малыш, притормозив. — Я ж дружить хочу!

— СПАСАЙ, ГОВОРЮ! — надрывался медведь, и ель за его спиной ходила ходуном. Казалось, еще секунду, и Миша на эту самую ель ломанется во всю свою прыть.

Василиск вжал гребень и начал зарываться под снег с такой скоростью, что над сугробом вскоре торчал один хвост. Прыгуны скакали на ветках и орали дурниной. Бу стоял посреди этого бедлама и выдал нейтральным тоном, почесывая «подбородок» передней лапой, словно размышляя.

— Уровень угрозы: гипотетический. Уровень паники биологических форм: максимальный, — он замолчал на несколько секунд, а затем добавил: — Восторг!

Наира закрыла лицо ладонями. По плечам ее я понял, что она до сих пор не решила, смеяться ей или плакать.

Я подбежал, нагнулся и сгреб инопланетного карапуза за шкирку как котенка, затем поднял на вытянутой руке подальше от медведя, у которого уже начался нервный тик.

Эффект был мгновенный. Малыш повис, обмяк, зевнул во весь рот, показав острые, но пока еще неопасные зубки, ткнулся носом мне в руку, сопнул и заснул. Секунды три на всю процедуру, я специально проследил. Затем я его взял на руки как младенца.

И вот стою я посреди прогалины, и вечерний мороз потихоньку забирается мне за шиворот. Леший умер, и лес отныне на мне, пускай он и брал клятву с реликтов, да только сам же и сказал, что веры им нет.

На руках висит инопланетное дитя с силой баллистической ракеты, которое нельзя показывать Канцелярии. Вокруг сидят зашуганные реликты и смотрят то на меня, то на У-ука.

До бункера отсюда час пути пешим ходом. Надо собираться домой, надо думать, куда теперь девать это чудо и что сказать зверям. Но я еще постоял минуту, глядя на пустое место, где недавно был леший, и на кучу шерсти, из которой вылезло это диво.

Жизнь, как я заметил, не спрашивает, готов ли ты к очередному сюрпризу, а просто ставит перед фактом.

Ну вот и завели животинку. Кот-симбионт есть. Говорящий камень из параллельной вселенной есть. Теперь еще и космический карапуз.

И как мне со всем этим зоопарком заниматься своей работой?..

А главное — куда его деть так, чтобы при следующем визите не возникло вопросов у Ольги?.

До бункера мы добрались уже в полной темноте. Час пути по морозному лесу со спящим на руках чудом. У-ук, как я решил его временно назвать, не проснулся ни разу. Он сопел мне в куртку, подрагивал ушами и бормотал во сне что-то свое.

Миша с нами не пошел. Медведь попрощался еще на прогалине, сказал, что ему надо срочно проверить берлогу, и был таков. Я его не винил. Миша за этот день перевидал столько, что хватило бы на три медвежьих жизни.

Наира пошла с нами. Она заявила, что бросить меня наедине с «этим» она не может, потому что я с «этим» явно не справлюсь, и вообще у нее теперь вопросов больше, чем ответов. Я видел, как она поглядывает на сверток у меня на руках, и глаза у нее при этом лучились от умиления, хотя лицо она старалась держать строгое.

Поэтому она и ехала рядом со мной на гравиборде со скоростью пешего шага, ведь втроем нам уже точно никак бы не удалось на нем доехать. Навернулись бы где-нибудь по пути, не дай бог мелкого бы разъярили, и тогда… что тогда, даже думать не хотелось.

В бункере я первым делом затопил печку, потом положил У-ука на стол и раскрыл аптечку. Тут малыш и проснулся. Уши встали торчком, глаза открылись оба сразу, и он уставился на потолок.

— Ой, — сказал он. — А где это я?

— У меня дома, — сказал я. — Лежи и не дергайся. Сейчас будем твою ручку лечить по-настоящему.

Занозу-то я вытащил, но рана осталась, и на вид была крайне плохая. Я срезал ножницами шерсть вокруг нее, и малыш смотрел на это дело с неподдельным интересом. Под шерстью обнаружилось нагноение вокруг дырки от копья. Хорошо хоть кость цела.

— Сейчас будет щипать, — предупредил я.

— А что такое щипать?

Я чуть не хмыкнул.

— Сейчас узнаешь.

Перекись зашипела на ране белой пеной, и У-ук взвизгнул и дернулся, но тут в дело вступила Наира. Она села рядом со столом, подалась вперед и начала его отвлекать. Показывала пальцем на свои уши, на лампу, на кастрюлю на печке. И малыш, который, как я заметил, думать про две вещи одновременно не умел, забыл про лапку и уставился на нее.

— А почему у тебя уши длинные? — спросил он.

— Переведи, — сказала мне Наира.

— Спрашивает, почему у тебя уши длинные.

— Скажи, что у меня красивые уши, и все.

— У нее красивые уши, — перевел я. — Лучшие уши в этом лесу.

— Почти как у меня! — обрадовался У-ук и тут же сморщился, потому что я как раз промывал рану. — Ой! Щиплет! Ты сказал, будет щипать, и оно щиплет! Ты честный!

Я промыл, обработал края и заложил мазь с антибиотиком. Сверху бинт восьмеркой, как учил еще дед Тимофей, и малыш терпел, потому что Наира в это время показывала ему, как она умеет шевелить ушами. По очереди. У-ук был поражен до глубины души.

— А я так не умею! — сказал он с завистью. — У меня только сразу оба!

— Ну вот и все, — сказал я, закрепив конец бинта. — Теперь точно болеть не будет и и скоро заживет.

А если я еще потом «Исцеление» использую, так и вообще все пройдет…

Малыш сел, поднял забинтованную лапку и стал ее разглядывать, вертя и так и сяк. Потом понюхал. Тронул языком, сморщился и сунул мне под нос.

— Не болит, — доложил он. — Совсем не болит! А что это белое? А зачем белое? А как я здесь оказался? А кто ты такой? А где мама с папой? Я кушать хочу!

Вопросы посыпались из него ворохом, и я не сразу понял, на какой отвечать первым. На вопрос про маму с папой отвечать вообще не хотелось, потому что ответа у меня не было.

— Ты недавно Олежкой пообедал, — буркнул я себе под нос, вставая и двигаясь к холодильнику. Ну как недавно. Дня четыре назад.

Я достал палку колбасы и кинул ему. Малыш поймал обеими лапами, повертел, обнюхал и поднял на меня глаза.

— А что это такое? А как его есть? А это съедобное? Я такого не ел.

— Колбаса, — сказал я. — Ее есть можно. Кусай.

Он куснул. Глаза его сделались круглые, уши встали дыбом, и следующие полминуты я наблюдал, как палка колбасы исчезает со скоростью, которой позавидовал бы и Миша. Он ел ее вместе с оболочкой и, кажется, вместе с веревочкой. Зрелище было впечатляющее и слегка тревожное.

А я стоял, смотрел на него, и меня вдруг накрыло. Вот сидит себе мохнатый зверек и засыпает тебя вопросами, и весь мир для него новый и интересный. Игорек в его возрасте был точно такой же. Возраст почемучки, называется. Только Игорек спрашивал, почему небо синее и куда девается вода из ванны, а этот спрашивает, почему снег синий и как он попал в этот мир. Я тогда молодой был и отвечал Игорьку как попало, лишь бы отстал. Мне казалось, что отвечу потом, а потом малой вырос и как-то уже не до того было.

Я скосил глаза и увидел, что Наира сидит и умиляется. Она смотрела, как У-ук доедает колбасу, и уши у нее были розовые, а на губах гуляла улыбка, которую она даже не пыталась прятать. Поймала мой взгляд, смутилась и сделала строгое лицо, но было поздно. Я все видел.

— Так, Наира, — сказал я. — Он у тебя пока поживет.

Лицо у нее сделалось кислее некуда.

— У МЕНЯ⁈ Да я ж его даже не понимаю!

— Ничего страшного, — сказал я. — С детьми маленькими тоже коммуникацию налаживать приходится посредством жестов и эмпатии. Так что приловчишься.

— Да у меня даже детей не было! Я ж ничего об этом не знаю!

— Пеленки ему точно менять не надо. А ко мне если проверка нагрянет, то шороху будет столько, что уеду на нары первым рейсом. А у тебя, я так заметил, только гости из резервации бывают, а проверок нет.

Она что-то пробурчала себе под нос на своем, и по интонации я понял, что это было что-то очень выразительное.

— Что-что? — спросил я.

— Ладно, — снова буркнула она, надув губы и щеки. — Но мы придумаем, куда его деть.

— Логично вернуть его домой, — сказал Бу.

Бу все это время стоял у печки, и я про него почти забыл. У-ук, между прочим, нет. Он то и дело косился на камень, словно пытался вспомнить где его видел.

— Логично, — согласился я. — Но ты знаешь, где его дом?

— Надо подумать, — ответил Бу.

— Ты пока еще не решил, что с Разломом делать. И тебе явно не до малышни будет, — ответил я.

— Верно. Но я все равно подумаю, — настоял он.

— Вот и думай, — сказал я. — А пока он поживет у Наиры. Завтра отнесу.

— Почему завтра? — насторожилась Наира.

— Потому что сегодня уже ночь, а еще мне надо проследить, чтоб его рана начала стабилизироваться. Завтра утром гляну на состояние, и если все хорошо будет, то принесу, и дальше у тебя лечить будем.

И стоило нам отвлечься на секунду, как по бункеру пронесся ураган. Мимо нас на всех четырех лапах, махая крыльями и шипя, бежал-летел Ночес. Он взлетел по кухонному гарнитуру, пробежался по потолку, прыгнул в сторону и свалил кастрюлю, а за ним, радостно попискивая, несся У-ук.

— Ну погоди, пушистый! Я ж тебя есть не буду!

Кастрюля грохнулась об пол и покатилась, Ночес взлетел на шкаф и оттуда выдал свое мнение обо всем происходящем. У-ук скакал под шкафом и звал пушистого спуститься и поиграть.

Я одним ловким движением перехватил мелкого разбойника за шкирку.

— ШШШшшшшшш! — выдал Ночес, стоя в метре и махая на него лапой.

— Кота не обижать, — сказал я У-уку и щелкнул его по носу, легонько, одним пальцем. — Понял?

— Понял, — сказал У-ук и потер нос лапкой. — А почему нельзя? Он же интересный! Он летает!

С силовым воспитанием тут надо быть очень осторожным. Один резкий окрик, и дитя испугается, а испугавшееся оно у нас превращается в разъяренную тварь, которая разнесет мне весь дом, а заодно и половину леса.

— Нельзя, и все, — сказал я. — Кот старше тебя. Со старшими надо дружить.

— А он со мной дружить не хочет, — обиделся У-ук.

— Не хочет, потому что ты за ним гоняешься. Ты бы хотел дружить с тем, кто за тобой гоняется?

Малыш задумался. У него это было видно очень хорошо, потому что уши при мыслительном процессе медленно клонились вперед, а потом так же медленно поднимались обратно.

— Не хотел бы, — признал он. — Когда за мной гонялись, мне было бо-бо и страшно.

— Вот и коту страшно.

— Ой, — сказал У-ук и посмотрел на шкаф уже совсем другими глазами. — Пушистый, прости! Я больше не буду!

Ночес шипел со шкафа еще минуты две для порядка. Потом слез, обошел малыша по широкой дуге и ушел ко мне на кровать, где свернулся с таким видом, будто весь этот цирк его не касается. Ревнует, зараза. У него тут была монополия на мое внимание, а теперь вон что завелось.

Остаток дня я только и делал, что следил за мелким. Наире я его понесу завтра, это решено, а сегодня он мой. И вот хожу я за ним по бункеру и воспитываю.

Это нельзя. То нельзя. Куда ты полез? Слезь с потолка, как ты туда вообще забрался? От Бу отойди. Не грызи ножку от стула, она тебе зачем? Что ты делаешь? Не смей мочиться в раковину! Иди на улицу, там снег!

На улицу он выходить отказался наотрез заявив, что там темно и холодно, и вообще он на этот снег уже насмотрелся. Пришлось ставить ему корыто с песком, как котенку, и объяснять на пальцах, что и куда. Он понял с третьего раза. Для инопланетного дитяти, по моему разумению, вполне сойдет.

Бу досталось больше всех. У-ук выяснил, что камень теплый, и принялся использовать его в качестве грелки. Прыгал на него сверху и свешивался, болтая лапами. Бу терпел и докладывал мне о происходящем ровным голосом.

— Он снова на мне и грызет мой верхний выступ. Восторг отсутствует.

— Слезь с Бу, — сказал я.

— А он теплый!

— Печка тоже теплая. Грейся у печки.

— У печки горячо. А у него в самый раз.

Наира ушла, когда стемнело окончательно. Напоследок она долго стояла над У-уком, который уже начинал клевать носом, потрепала его между ушей и сказала мне тихо, чтобы он не слышал.

— Ты завтра принесешь его утром. Но… — она помялась, — чем его кормить-то?

— Дай кашу, а там посмотрим. Кажется, он жрать будет все, что ему только не дай.

Помолчали.

— Хорошо, что все вышло так и обошлись малой кровью. А ведь могло быть хуже. Гораздо хуже.

— Могло, — согласился я. — Спасибо, что согласилась помочь.

Она фыркнула.

— А ты мне оставил выбор? Ворвался ко мне, куртку напялил, винтовку сунул и «Наира, идем».

Я тихонько хохотнул, провожая ее до двери, где постоял, глядя, как огонек ее фонаря двигается между елей, и вернулся в бункер. День был закончен. Ноги гудели, плечи ныли, и даже мысли ворочались нехотя.

Усевшись у камина, я вытянул ноги и занял полулежачее положение. У-ук сел рядом и смотрел на пламя, открыв рот, а отсветы играли в его глазах. Потом он забрался ко мне на колени, а оттуда переполз на грудь, покрутился, устраиваясь, и улегся клубочком.

— Ты хороший, — пробормотал он, прикрывая глаза. — У тебя тепло. Почти как дома.

— Спи, — сказал я.

— А ты завтра отнесешь меня к длинноухой?

— Отнесу.

— У нее красивые уши, — сказал У-ук, широко зевая. — Почти как у меня. — И заснул.

Я сидел в кресле, слушал, как трещит камин, и чувствовал, как на груди греется маленькое теплое чудо, которое еще вчера было самым страшным, что случалось с этим лесом за черт знает сколько лет. Лешрак бы посмеялся.

Глаза слипались. Ночес тихонько спрыгнул с кровати, подошел, обнюхал У-ука с ног до головы, фыркнул и улегся у меня в ногах.

Так мы и заснули. Я в кресле, У-ук на мне, Ночес в ногах, а Бу стоя у печки и охранял наш сон.

И впервые за всю неделю я спал.