Проснулся я под утро с гудящей головой, и первая мысль была вовсе не про Ольгу под боком, а про ель. Я лежал, смотрел в серый потолок и честно пытался разложить ночное по полочкам. Шепот. Луна над ельником. Корни, промерзшая кора у самого уха и шепот из-под земли. Больно уж все это смахивало на сон, какие снятся вымотанному до донышка человеку. Уснул после бурного вечера, вот голова и намешала винегрет из усталости, волков и мистики.

С другой стороны, больно уж подробный вышел сон. Я до сих пор помнил, как стыли пальцы в валенках.

Стоп. Валенки.

Я тихонько выбрался из-под пледа, чтоб не потревожить спящую, и босиком пошлепал в прихожую. Бетонный пол обжигал ступни холодом, и от этого холода остатки сна слетели окончательно. В прихожей я присел на корточки перед валенками и взял правый в руки. Войлок шершаво царапнул ладонь. Я сунул пальцы внутрь, потом ощупал подошву и голенище снизу.

Влажные. Не мокрые насквозь, а именно отсыревшие, как бывает, когда снег на теплом войлоке растаял и не успел до конца высохнуть. И на полу под ними темнело сырое пятно с ободком.

Вот тебе и приснилось.

По хребту у меня пробежал знакомый холодок. Ну ладно, допустим. Но если это был я, то почему последнее, что я помню, это то, как склонился над корнями?

Я провел руками по волосам и почесал затылок. Что-то последнее время слишком часто мистика какая-то со мной происходит. Сначала в смотровой заснул, а затем проснулся в спальне. А теперь манящий шепот. Помню точно, как вышел на улицу, а дальше… снова проснулся в койке. И каждый раз все такое реальное и настоящее, будто действительно происходило.

Или происходило действительно?

Надо было узнать у того, кто всегда бдит.

Я прокрался по коридору в спальню и притворил за собой дверь.

У стены стояли два шкафа. Один настоящий, второй прикидывался. Я подошел ко второму вплотную и зашептал.

— Бу, есть разговор.

Гранитная стенка едва заметно шевельнулась.

— Слушаю.

— Ты слышал, чтобы ночью кто-нибудь выходил из бункера?

— Не знаю, — прогудел он вполголоса. — Я спал.

Я аж моргнул от такого ответа.

— В каком смысле спал? Ты ж камень. Чем тебе спать-то?

— Сон есть у всех разумных видов, — с философским спокойствием ответил Бу. — Форма различается, а содержание едино. Периодическое отключение активных систем ради экономии ресурсов и упорядочения накопленной информации.

— И что, снится тебе чего? — не удержался я.

— Этой ночью мне снилась моя звезда.

Вот и поговорили. Стоишь в спальне босиком и слушаешь от булыжника про его звездные сны. Я вздохнул и снова почесал в затылке. Выходит, ночной променад был целиком мой, и слово из-под корней мне не приснилось. С этим еще предстояло разбираться, но попозже, на свежую голову и желательно при свете дня.

Из глубины бункера тем временем донеслась возня, скрипнул диван, прошлепали шаги. Я велел Бу стоять смирно, выскользнул из спальни и вышел в гостиную.

Ольга уже была на ногах. Она стояла у стены, закутанная в плед на манер римского сенатора, волосы после сна торчали в художественном беспорядке, и смотрела она на меня с широкой утренней улыбкой.

— Доброе утро, дозорный, — сказала она, неспешно оглядывая меня с макушки до пят. — Давно ты у нас по бункеру в таком виде разгуливаешь? Форма одежды у егерей нынче смелая.

Я опустил взгляд. За всей этой суетой с валенками да разговорами со шкафом я так и не удосужился натянуть на себя ровным счетом ничего. Стоял я посреди гостиной гол как сокол, и по коже от сквозняка уже вовсю бежали мурашки.

— Кхм, — сказал я со всем достоинством, на какое был способен, и бочком двинулся к брошенному на кресле халату. — Закаляюсь.

— Да ты не одевайся, я не настаиваю, — промурлыкала Ольга, устраивая подбородок на кулаке.

— Сквозняки у меня тут, — буркнул я, торопливо влезая в рукава и затягивая пояс на два узла. — Застужу чего ценное, потом Канцелярия недосчитается боевой единицы.

Ольга рассмеялась в голос и махнула рукой, мол, сдаюсь. Смех разогнал остатки моей ночной жути, и я был ей за это благодарен.

— Завтракать будешь? — спросил я.

— Буду, — кивнула она и пошла собирать волосы в хвост. — Мне к восьми надо выдвигаться, так что корми, хозяин.

Я прошлепал на кухню, поставил чайник на газ и достал из холодильника хлеб с колбасой и сыром, принявшись строгать бутерброды. Руки делали свою работу сами, а голова моя нет-нет да возвращалась к старой ели на прогалине.

Значит, не выдумал Лешрак, когда сказал, что я все услышу. И, стало быть, действительно пора выдвигаться.

Но для начала надо проводить Ольгу, а уж потом выдвигаться на собрание.

Завтракали мы по-простому, но душевно. Я нарезал хлеба, положил сверху колбасы с сыром, налил кипятка, и мы уселись друг напротив друга.

— Хорошие у тебя бутерброды, дозорный, — сказала Ольга, отхватывая кусок совсем не элегантно.

— А если ты еще их есть правильно будешь, то вообще сказка.

— В смысле? Как это «правильно»?

Я едва не рассмеялся, вспоминая кота Матроскина.

— Ну смотри, — я взял ее за руки и перевернул бутерброд колбасой и сыром вниз. — Вот так надо. Тогда на вкусовые рецепторы попадает самое вкусное.

Несколько секунд она смотрела на меня, явно размышляя, шучу я или говорю на полном серьезе, затем фыркнула и рассмеялась.

Мы еще посидели, разговариваю о пустяках. И я, жуя, поймал себя на простой мысли, что хорошо вот так посидеть. Тихо, по-людски, чтоб напротив живой человек чай пил. Почему-то вспомнилось, как я и Нинка, молодые еще вот так же сидели, смеялись и завтракали бутербродами. Эх, ностальгия…

Но время начинало поджимать, и мы оба это знали.

В коридоре я снял с вешалки Ольгино пальто и подал, придержав за плечи. Она попала в рукава, а я развернул ее к себе и поправил воротник, подоткнув шарф поплотнее к шее. Пальцы мои задержались на этом шарфе на секунду дольше нужного, и Ольга это заметила, но ничего не сказала, только глянула снизу вверх и улыбнулась уголком рта.

— Отчет я жду письменный, — сказала она уже в дверях строгим голосом, а глаза смеялись.

— Будет тебе отчет, с подписью и числом.

Мы вышли на крыльцо. Утро стояло ясное, розовое по краю неба. Ольга встала на гравиборд, притопнула, вставляя ботинки в зацепы, махнула мне рукавицей и стартовала. Доска тихо загудела, подняла хвост снежной пыли и понесла ее к тракту. Я стоял и смотрел вслед, пока тихий шум двигателя не растворился в чаще, а потом еще с полминуты просто дышал морозом.

Ну что ж. Пора и мне собираться. Переодеться, взять оружие и наведаться к ели при свете дня да на трезвую голову. Если и там будут следы, то точно не почудилось.

Я потянулся так, что хрустнуло в плечах, и уже взялся за штурвал, когда из ближнего заснеженного кустарника раздалось знакомое басовитое оханье.

— Егерюшка!

Я закрыл глаза и досчитал про себя до трех. Господи, ну хоть бы минуту тишины мне сегодня дали, а? С ночи начальство, затем шепоты разные, а теперь вот из кустов окликают.

Кусты затрещали, ухнули, и из них, стряхивая с веток целый сугроб, вывалилась бурая гора. Миша протопал к крыльцу, уселся передо мной на задние лапы и уставился, часто дыша паром.

— Ты чего это спозаранку, Миш? — спросил я, хотя ответ, кажется, уже знал.

— Так енто самое, — пробасил медведь и переступил передними лапами. — Я перед сном корешки рыл, голод не тетка, сна-то все одно нету. Лапы в землю запустил, а земля возьми да и загуди. И в гуле том слово одно-единое…

— Пора, — сказал я тихо.

— Оно самое, — Миша важно качнул башкой. — Стало быть, дозвался нас Лешрак. Знак подал, как обещался.

Я поскреб щетину, переваривая. Вот ведь как оно устроено, оказывается. Я услыхал зов сквозь стены и сквозь сон, и меня среди ночи в валенках к корням потащило, как сомнамбулу. Выходит, лес до каждого достучался тем путем, какой ему доступен. К зверю через землю, а ко мне уж как пришлось. И от мысли, что теперь и я для этого леса числюсь среди тех, до кого надобно достучаться, у меня внутри шевельнулось что-то теплое и тревожное разом.

— Так что, — спросил я, — прямиком на рогатого выступаем?

— Э, нет, — Миша мотнул мордой. — Пошто поперед батьки в пекло? Сперва к Лешраку идти надобно, слово его выслушать. Он силы набрался, ему и сказывать, как дикаря брать станем. Да и сход весь там соберется, все, кто клятву давал. Гуртом выслушаем, гуртом и порешим.

— Понятно, — кивнул я. — Дай мне пару минут. Оружие возьму, снаряжусь, и выдвигаемся.

— Собирайся, егерюшка, я обожду, — Миша грузно завалился боком в сугроб у крыльца, устраиваясь. — Токмо ты это… харчей каких прихвати, что ли. Путь-то неблизкий.

Я хмыкнул и пошел в бункер. В прихожей скинул халат, натянул термобелье, штаны и свитер, зашнуровал ботинки. Снял с крючка автомат, проверил магазин, рассовал по подсумкам запасные, добавил аптечку и флягу.

Что ж, если пора, значит пора. Сходим поглядим, что там дед наколдовал и послушаем, что предложит.

Дорога до места звериного схода заняла у нас около получаса. Я гнал доску, лавируя между стволами старых сосен, и встречный ветер бил в лицо, забирался под воротник и кусал шею. Миша бежал рядом на своих четырех, и бежал, надо сказать, так ходко, что я на прямых участках едва его обгонял. Мышцы перекатывались под бурой шкурой, дыхание вырывалось белыми клубами, и глядя на него, я в который раз подумал, что зверь зимой в лесу хозяин, а я тут со своей жужжащей доской гость на птичьих правах.

И не будь мы с ним знакомы, видеть, как эти сотни килограмм несутся по лесу, я бы сто раз подумал, прежде чем с ним вступать в перепалку.

На знакомую поляну мы выскочили с ходу. Я придавил пяткой край доски, сбросил скорость и мягко осел в рыхлый сугроб. Спрыгнув, ощутил, что затекшие икры тут же свело короткой судорогой, пришлось пару шагов сделать враскачку, разминаясь. Снег хрустел под подошвой громко, на весь лес. Я поднял голову и осмотрелся.

Пусто. Белое покрывало тянулось от края до края нетронутым, и в тенях под еловыми лапами ничего не шевелилось.

— А где все? — спросил я в недоумении.

Миша встал рядом, шумно выдохнул и повел носом.

— Не ведаю, егерюшка… странно это, — пробасил он и переступил передними лапами. — И запахов не чувствую…

Вот это мне сразу не понравилось. Так в лесу само собой не бывает, тут либо колдовство, либо беда.

Прошло десять минут, и холод от промерзшей земли пополз сквозь подошвы, покусывая пальцы ног. Я сунул руки поглубже в карманы и стал вспоминать, как в прошлой жизни сиживал на лабазе по восемь часов кряду, ожидая зверя. Тогда молодой был, дурной, терпел и радовался. Нынешнее тело тоже молодое, а вот терпение мое, видать, осталось в старом, потому что уже через четверть часа я ходил по малому кругу, утаптывая снег и разгоняя кровь. Выдохи оседали инеем на воротнике, воздух обжигал нутро при каждом вдохе.

К исходу получаса ступни мои онемели окончательно, зубы начали постукивать, и в голову полезли сомнения, одно другого гаже. А вдруг старый дух чего напутал? Он ведь меня успел забыть и вспомнить за пять минут. Или того хуже, вдруг ритуал все-таки сорвался? Проскочила в темноте какая-нибудь мелкая пакость через мой рубеж, пока я ящики таскал, и все три дня осады псу под хвост. Живот от этой мысли свело так, что я аж поморщился. Три дня стрельбы, сорок минут сна, и все, выходит, зазря?

А мороз все сильнее пробирал. Я уж подумывать начал к медведю в объятия залезть. Он вон какой здоровенный и теплый. Шерсть густая, а тело градусов эдак тридцать восемь будет. Обнимет меня и согреемся разом.

Громкий хруст ломающейся ветки выдернул меня из размышлений.

Я крутанулся на звук, вскидывая автомат, и холодный металл ствольной коробки мазнул меня по щеке. Из густого заснеженного малинника плавно выскользнула черная тень. Волк Мрака ступил на поляну, и шерсть его струилась по телу клубящимся дымом. Следом, с противоположной стороны, с треском раздвинулись ветки, и на прогалину вышагнул Лось, тяжело переставляя копыта размером с суповую тарелку.

И лес ожил. Росомаха вывалился из-под вывернутых корней старого кедра, глухо ворча. Василиск выполз из бурелома, шурша чешуей по валежнику. Воздух над головой наполнился шелестом сотен крыльев, и воронье с синицами пестрым ковром облепило нижние ветви.

Сход собрался целиком. Стало быть, зря я на деда грешил, все у него по плану. Только вот самого хозяина торжества на поляне по-прежнему не наблюдалось, и звери, что характерно, тоже чего-то ждали, поглядывая на дальний край прогалины.

А потом густые кусты можжевельника там медленно раздвинулись. Сами собой, ни дать ни взять занавес в театре.

Я уставился туда и забыл сделать вдох.

От прежнего сгорбленного сморчка из сухих прутиков ничего ровным счетом не осталось. На поляну вышел исполин в два метра ростом. Плечи его сплетались из толстых узловатых корней и старой коры, в глубоких трещинах между живой древесиной пульсировал зеленый мох, и вся эта громада двигалась удивительно легко. А на месте головы сидел олений череп с раскидистыми рогами, и из темных глазниц его лилось мягкое изумрудное свечение.

Сердце мое заколотилось о ребра тяжело и часто, горло перехватило. Вот те раз. Выходит, Наира тогда со своей фигуркой из веточек ни на грамм не приврала. Сказки правдой оказались.

Исполин сделал шаг вперед, выходя на поляну к сходу.

— Я набрался сил, — произнес Лешрак.

Голос его больше стариковским скрипом не дребезжал, а рокотал, как дальний гром, и отдавался дрожью у меня в самой грудине.

— Моей мощи хватит для грядущей битвы. Теперь мы можем выдвигаться.

Изумрудное свечение в глазницах медленно повернулось ко мне, и тяжелый взгляд лег на меня.

— Ты славно потрудился, егерь, — продолжил Леший, опираясь на посох из цельного можжевелового ствола. — Я благодарен. Ты сдержал свое слово и уберег рубеж. Готов ли ты вступить в бой?

Сила на поляне собралась страшная, что и говорить. Толпа древних реликтов да маг леса в полном соку. Только я-то рогатого видел в деле своими глазами. Ему что масса, что броня, все едино, лупили по нему крупным калибром, а он и ухом не повел, чуть что, растворился в воздухе и поминай как звали. В драке с такой тварью лишних стволов и умений попросту не бывает. Уж это я как старый охотник знаю твердо. На медведя с одной рогатиной ходит либо герой из сказки, либо покойник.

— Было бы неплохо позвать еще двоих, — сказал я, глядя прямо в светящиеся глазницы.

— И кого же?

— Друзей моих, которые в этой беде замешаны не меньше нашего, — ответил я твердо.

Лешрак помолчал, а потом медленно наклонил череп. Широкие рога качнулись, со свистом разрезав воздух.

— Тогда веди их, — сказал лесной дух и ударил посохом о землю. — Мы ждем.

Обратно я летел так, как в этой жизни еще не летал. Сосны мелькали по бокам сплошным частоколом, и ветер выл в ушах, выдавливая слезу из глаз. Я жал из движка все и еще чуток сверху. В голове стучало одно: быстрее. Я должен ехать быстрее. Пока сход стоит на поляне, пока дед полон сил, пока рогатый не учуял, что за ним идут.

Бункер Наиры вырос из-за деревьев весь в снежных шапках. Я осадил доску у самого крыльца, взлетел по ступеням и загрохотал кулаком в железную створку.

— Наира! Открывай! Это я!

За дверью что-то упало, звякнуло, протопали быстрые шаги. Створка распахнулась, и на пороге появилась эльфийка, переполошенная, с полотенцем в руках и глазами по чайному блюдцу.

— Егор⁈ Что случилось? Прорыв? Ты ранен?

— Хватай винтовку, — выдохнул я. — Одевайся. Я нашел рогатого.

Секунды две она просто смотрела на меня, хлопая ресницами.

— Что? Как нашел? Где? Погоди, ты о том самом рогатом? Откуда ты узнал, где он? Егор, стой, объясни толком!

Объяснять было некогда, и я сделал проще. Шагнул мимо нее, снял с вешалки ее зимнюю куртку и развернул, подставляя рукава.

— Руки давай.

— Егор!

— Руки, говорю.

Она послушно сунула руки в рукава, продолжая сыпать вопросами.

— Почему прямо сейчас? А подкрепление? Мы вдвоем, что ли, на него пойдем? Это же самоубийство, ты сам говорил, что его пули не берут!

— Не вдвоем, — я снял с оружейной стойки и вложил ей в руки. — Патроны бери все что есть. Одевайся, по дороге расскажу. Вернее после расскажу. Времени в обрез, солнце уже за полдень перевалило.

И надо отдать эльфийке должное. Вопросы из нее сыпались горохом, но руки при этом делали дело. Магазины, теплые штаны, шапка. Дозорный есть дозорный. Через пять минут мы уже вылетали от ее крыльца, и Наира стояла на доске позади меня, обхватив мой пояс одной рукой, а винтовка висела у нее за спиной стволом вниз.

У своего бункера я тормозить почти не стал. Сбросил ход, поравнялся с крыльцом и гаркнул прямо с доски.

— Бу! Выходи! Идем ловить рогатого!

Я потянул створку на себя, и слова застряли у меня в горле. Булыжник стоял прямо за порогом.

— Я слышал ваш разговор с Наирой, — прогудел он ровно. — Я готов.

— Ты… — я моргнул. — Ты как его слышал?

— Очень просто, — коротко ответил Бу и переступил через порог.

Дальше мы почесали втроем. Мы с Наирой на доске, а Бу следом, и вот тут я в очередной раз убедился, что недооценивал своего квартиранта. Двигался он за нами, перебирая руконогами с такой прытью, что снег летел него комьями, и на поворотах даже срезал по целине, нагоняя. Наира то и дело оглядывалась на него через плечо, и я спиной чувствовал, как у нее копятся вопросы. Копятся и утрамбовываются.

А потом мы вылетели на поляну, и все ее вопросы умножились в три раза.

Рука эльфийки на моем поясе сжалась так, что я крякнул. Я сбросил тягу, доска осела в сугроб, и Наира медленно, как во сне, сползла с нее на снег, не отрывая глаз от прогалины.

А поглядеть, надо признать, было на что. Лось-реликт возвышался над ельником как колокольня над деревней. Волк Мрака лежал на снегу дымящейся черной горой. Росомаха с василиском расположились по краям, птицы гнули ветки, прыгуны торчали столбиками. А посреди всего этого воинства стоял, опершись на посох, двухметровый исполин из корней и мха, и олений череп его светил на нас изумрудными глазницами.

— Лесная Матерь… — прошептала Наира одними губами. Она стояла, прижав винтовку к груди, как дитя, и я видел, что колени у нее мелко подрагивают. — Егор… это же… это же Леший. Настоящий. И реликты… Откуда… как ты…

— Потом, — тихо сказал я. — Все потом.

Звери тем временем разглядывали нашу компанию, и больше всего внимания досталось, понятное дело, Бу. Прыгуны загомонили, вытянув шеи. Росомаха потянул носом и озадаченно фыркнул. Волк Мрака приподнял морду с лап, и теневые волны на его загривке забегали быстрее.

— А это что за зверь такой? — пророкотал он.

— Это со мной, — сказал я громко, чтобы слышала вся поляна. — Друг мой. И боец каких поискать. Третий раз с рогатым сходиться будет, опыт имеется.

Лешрак повернул череп к Бу и глядел на него долго, секунд десять. Чего он там разглядел, мне неведомо, только огни эти чуть заметно мигнули, и Леший кивнул.

— Лес принимает твоих друзей, егерь. Все ли теперь в сборе?

Я обвел взглядом поляну. Реликты, птицы, мелкота лесная, эльфийка со снайперкой, инопланетный камень и ходячее дерево с посохом.

— Все, — сказал я. — Мы готовы. Пошли.

И орда двинулась.

Шли мы через лес широким походным порядком, и зрелище это я не забуду до конца своих дней. Впереди вышагивал Лешрак, и деревья перед ним сами раздвигали лапы, стряхивая снег, а за его спиной смыкались обратно. По флангам текли реликты, над головами перекатывалось птичье облако. Мы с Наирой шли в середине, ведя доску на малой тяге, а Бу топал сбоку.

Наира держалась ко мне вплотную и молчала ровно первые полверсты. На большее ее не хватило.

— Егор, — зашептала она, наклонившись к моему уху. — Я сейчас с ума сойду. Что происходит? Откуда здесь Леший? Почему реликты идут за тобой? Они же одиночки и друг друга на дух не переносят! И почему… почему мне все время кажется, что вы все друг друга понимаете?

Вот ведь глазастая. Вернее, ушастая. Ничего от нее не скроешь.

— Потом все расскажу, — шепнул я в ответ. — Честное слово. Сядем у тебя, чаю наведешь, и я тебе выложу все от и до. А сейчас просто верь мне и держись рядом.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором обида мешалась с любопытством пополам, но кивнула и вопросов больше не задавала.

Каменные Пади открылись под вечер, когда небо за спиной уже наливалось морозным багрянцем. Лес расступился, и впереди вздыбились серые скальные гряды, наваленные друг на друга. Между грядами чернели провалы и щели, снег лежал на камне рваными языками.

Наша ватага остановилась.

Прямо перед нами зиял вход в пещеру. Широченный, метров десять в поперечнике.

Лешрак поднял посох, призывая к тишине. Изумрудные огни глазниц сузились, вглядываясь во тьму провала.

— Я чую его, — Лешрак медленно повел черепом из стороны в сторону, а затем саданул посохом о землю. — ВЫХОДИ, — выдал грудным голосом так, что все вокруг завибрировало.

Сначала в ответ ничего не было.

Но затем… затем раздался шорох. Затем скрежет.

А потом и рык.

Рык полный злости, негодования и отчаяния.

— Б-О-О-О-ОЛЬ.