Первое, что я сделал — посчитал. Голова в минуту опасности всегда цепляется за простую работу, вот и моя вцепилась в счет. Пятнадцать голов насчитал, а на шестнадцатой бросил, потому что взгляд уперся в того, кто стоял впереди всех, и всякий счет потерял смысл.

Вожак, которого я видел на большом зверином сходе. Тогда он лежал смирно в сторонке. Теперь он стоял недалеко от моего крыльца и не нужно быть ученым, чтобы понять, что ничего хорошего красный цвет не сулил.

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

[ВОЛК МРАКА РЕЛИКТ,???]

К автомату я даже тянуться не стал, потому что начни я палить, то дело даже до второго магазина не дойдет. Пятнадцать таких зверюг раскатают меня по крыльцу быстрее, чем я «мама» сказать успею. Горло пересохло, а пульс молотил в виски.

Вожак шагнул вперед. Наст под его лапами тяжело хрустнул.

— Твой запах был на поляне! — прорычал он. — Там, где петля! Это ты наставил стальных удавок и поймал нашего щенка! А еще егерем зовешься! Шкуру с него спустить захотел⁈

Набрав побольше воздуха, я заговорил ровно, укрощая хрип в горле и пытаясь дать понять зверью, что я им не враг и никогда им не буду.

— Эти дело рук браконьеров. Я вашего мелкого из удавки вынул, рану промыл, лапу забинтовал и в тепло унес, чтоб не замерз. Если бы не я, то вы б его хладный труп нашли, а не по запаху к моему дому вышли.

— Врешь, человечишка! — волк выгнул спину, шерсть на загривке встала дыбом, и от нее повалил темный дым. — Если бы ты его вынул, мы бы его там нашли! Шкуру, поди, спустил уже да в погреб свой спрятал!

Стая за его спиной качнулась и загудела глухим рычанием на пятнадцать глоток. Я стоял и молчал, разглядывая оскаленную пасть с клыками длиной в палец. И ведь не объяснишь ему ничего. Передо мной стоял дикий зверь, у которого от горя и страха за родича башку сорвало напрочь. Я таких видал, и не только среди зверей, к слову сказать. Человек был рядом с бедой, стало быть, человек и виноват. Все по-звериному просто и понятно.

Но я не пустословил и у меня, к счастью, имелось вполне весомое доказательство.

Вот оно, за пазухой завозилось. Из-за отворота куртки высунулась черная мордочка, повела носом, чихнула от морозного воздуха и вдруг затявкала на всю поляну тонким голосишкой.

— Неправда! Он меня спас! Он добрый! Не рычи на него!

По стае прошла волна. Уши встали торчком, морды вытянулись. Я медленно, чтоб ни один не приняла движение за угрозу, потянул молнию вниз, подхватил Клыка под теплое пузо и опустил на снег. Малой на секунду прижался к моему ботинку, а потом заковылял к своим, смешно припадая на забинтованную лапу и оставляя в сугробе неровную строчку следов.

Из-за спины вожака метнулась поджарая волчица, подхватила щенка за шкирку, и тут уж никакой строки над головой не надо было, чтоб понять, кто тут мамка. Она тискала его носом, вылизывала, обнюхивала бинт, а Клык вертелся и пищал от радости.

Щенок щенком, ей-богу.

А до меня тем временем стали долетать шепотки. То, что волки бормотали друг другу вполголоса, я разбирал так же ясно, как и рык вожака.

— Я от сорок слыхала, — гудела старая волчица с седой прядью. — Он пушистым прыгунам помог, когда люди железом их подавили. И людей прогнал от их схрона.

— А мне лисы-невидимки сказывали, — подал голос молодой и тощий волк-подросток. — Он ихних щенков у живодеров отбил, а лисе побитой бок лечил.

Вожак стоял неподвижно. Взгляд его тяжело опустился на Клыка, что барахтался у мамки в лапах и взахлеб рассказывал про петлю, про перекись и про тушенку. Потом этот взгляд вернулся ко мне, и я его выдержал, хотя, признаюсь честно, ноги в коленях у меня слегка дрожали.

И тут прямо у меня на глазах случилось то, чего я ждал и на что надеялся. Кроваво-красная строка над лохматым загривком мигнула и налилась желтым цветом.

Я выдохнул. Пар вылетел изо рта, и только по нему я понял, что дышал все это время через раз.

— Так значит, правду звери говорят, — пророкотал вожак, и рык его стал на полтона ниже. — Не врешь.

— Правду, — ответил я, растирая ладонью щеку. — Я вашему брату вредить не стану ни в жизнь. Я на то в лесу и поставлен, чтоб порядок держать да защищать вас от всякого двуногого мусора. Петли те я завтра же пойду по всему кварталу собирать — сколько найду, столько и выдеру, чтоб больше никто из ваших в железо не влез.

Вожак постоял еще, а потом опустил здоровенную голову к самому снегу.

— Тогда прости и ты стаю, егерь. За тракт прости, где мои тебя порвать хотели. С голодухи мы в ту пору совсем сдурели, добычи в лесу не стало, вот молодые и решили, что можно. И за то прости, что к логову твоему с претензией пришли. Горе глаза застлало.

— Все в порядке, — сказал я. — Я и сам собирался вас как раз идти искать, чтоб Клыка отнести.

— Ты спас наше дитя, — вожак поднял голову, и глаза его блеснули в сумерках двумя углями. — Стая перед тобой в долгу. Понадобится помощь, выйди в лес и позови. Придем. Хоть днем, хоть ночью, хоть против кого. Слово Волка Мрака.

Он развернулся всей тушей, махнул хвостом, и стая снялась с места разом, как один зверь. Клык напоследок вывернулся у мамки из-под брюха, тявкнул мне через плечо что-то радостное и поскакал догонять своих. Минута, и черные тени растворились в синем ельнике, только цепочки следов остались на снегу.

Захлопнув шлюз, я привалился спиной к холодному бронелисту и с полминуты просто стоял, слушая, как гудят батареи. Под курткой было мокро, хоть выжимай. Я стянул шапку и вытер ею лоб.

— Ну и денек, — сказал я в пустой коридор.

Организм мой на такие приключения имел свое мнение, и мнение это требовало еды. Горячей, жирной и много. Я скинул куртку с разгрузкой, стащил ботинки и в одних носках прошлепал на кухню по теплому линолеуму. После промерзшего крыльца ступням было такое блаженство, что хоть песни пой.

Дальше пошел святой мужицкий ритуал. Я набрал в кастрюлю воды и поставил на огонь под макароны. Достал чугунную сковороду, плюхнул ее на конфорку, и пока железо грелось, нарезал крупными кусками мясо с доброй прослойкой сала. Когда сковорода зашипела на брошенную каплю воды, вывалил все туда. Кухню тут же заволокло таким духом, что у меня живот свело и рот наполнился слюной. Сало шкворчало, плевалось, мясо схватывалось корочкой, и я стоял над этим великолепием с лопаткой, мечтая побыстрее усесться и все это умять.

И думал я, помешивая. Зверь ведь устроен куда честнее человека. Красивым речам он не верит, хоть ты соловьем разливайся, зато сделанное доброе дело помнит крепко и платит за него по совести. Сегодняшний вечер тому подтверждение. Утром у меня в активе была разбитая губа да ноющая поясница, а к ночи прибавился долг целой стаи Волков Мрака во главе с Реликтом, которого даже моя Система прочитать не в силах. А это ого-го какое подспорье даже в делах, что не касаются рогатого монстра.

Вода в кастрюле заходила ключом, и я уже потянулся за макаронами, когда из коридора послышался знакомый перестук. Топ. Топ. Топ. В дверном проеме кухни встала гранитная глыба и развернулась корпусом в мою сторону.

— Я улавливаю вибрацию, — прогудел Бу. — К бункеру приближается объект.

Лопатка замерла у меня в руке.

— В каком смысле объект? — спросил я, уже прикидывая, где что лежит из оружия. — Из Разлома опять кто вылез? Да сколько ж можно! Я поесть сегодня сяду или нет?

— Нет, — качнулся Бу. — Характер вибраций тварям не соответствует. Работает гравитационный двигатель. Техника, аналогичная твоей доске. В единичном экземпляре.

— На гравиборде, что ли? — я нахмурился и убавил огонь под сковородой. — Ночью? В такой мороз? Кого там нелегкая несет?

— Утверждение. Объект движется по накатанной колее со стороны тракта.

Сковороду я сдвинул с конфорки, вытер руки о полотенце и снял с крючка в коридоре автомат. Ноги сами понесли меня в смотровую. Я приник к панорамному стеклу, вглядываясь в темень. К вечеру поднялся снегопад, фонарь над крыльцом крутил в своем конусе снежную пыль, и поначалу я ничего разглядеть не мог, только слышал собственное дыхание да чуял, как от стекла холодом веет.

А потом сквозь метельную муть пробился тусклый огонек фонаря. Полоса прыгала на ухабах со стороны тракта, и вскоре я различил и саму доску, и ездока. Гравиборд заложил широкий вираж перед бункером, сбросил ход и мягко осел в сугроб прямо возле крыльца.

Ездок выпрямился и спрыгнул на снег.

Но как я не всматривайся, один черт ничего не разберешь.

— Бу, иди ко мне в комнату и притворись шкафом, — сказал я, после чего сам развернулся и направился в сторону входа, где снял автомат и перевел предохранитель в боевое положение.

Дождавшись, пока Бу уйдет и утихнет, я повернул штурвал, после чего ногой пнул створку вперед, делая шаг назад, целясь в проем.

— Интересно ты начальство встречаешь, — сказала Ольга, подняв брови о вместе с руками. В правой руке у нее был пакет, в котором по форме явно что-то напоминало фрукты. Не то яблоки, не то апельсины.

— Какое начальство ездит на проверку под самую ночь, — хмыкнул я, опуская ствол. — И вообще у нас лес зачарованный, тут и лешие бродят и кто угодно. Вдруг ты оборотень какой.

— Колготки убрать успел? — спросила она, проходя в прихожую. Я тут же закрыл за ней двери, после чего принялся помогать снимать пальто. Колкость мне понравилась, юмором Ольга обделена не была.

— Скоро узнаешь, — ответил я в не менее шутливой манере.

Пакет и вправду оказался с мандаринами. Ольга выставила его на кухонный стол с таким видом, с каким в гости к больному приходят, и потянула носом воздух.

— А у тебя тут, я смотрю, пир намечается.

— Намечался, пока меня от плиты не оторвали, — проворчал я, возвращая сковороду на конфорку. — Садись уж, гостья ночная. Голодная небось с дороги?

— Как волчица, — ответила она, и я от такого сравнения чуть лопатку не выронил.

Знала бы ты, голубушка, сколько волков нынче вечером топталось аккурат на том месте, где твоя доска сейчас в сугробе остывает. И как вы с ними разминуться-то умудрились, ума не приложу…

Но рассказывать я, понятное дело, ничего не стал, а вместо этого засыпал в кипяток макароны и довел мясо до ума. Через десять минут мы уже сидели друг напротив друга, над тарелками поднимался пар, и Ольга, отведав первый кусок, прикрыла глаза и промычала что-то одобрительное.

— Между прочим, я к тебе по делу, — сказала она, когда первый голод был утолен. — Хотя, признаюсь, дело я могла бы и по рации решить.

— Вот и я о том же подумал, — хмыкнул я. — Какое ж такое дело гонит следователя Канцелярии через ночной лес в мороз.

— Отчет, Егор Дмитриевич, — она наставила на меня вилку. — Ты обещал подробности про историю с экспедицией. Власов, между прочим, дошел со своей обидой до самого министра внутренних дел, так что изволь. Мне нужна картина целиком, а то я на совещаниях сижу и половину со слов других домысливаю.

Я отложил вилку, вытер губы и откинулся на спинку стула. Ну что ж, картину так картину. Правду целиком ей знать было никак нельзя, потому что она начиналась со слов «а потом я поговорил с грызунами», а закончиться могла в лучшем случае беседой с психиатром. Стало быть, будем рассказывать ту же самую историю, только через ораторское мастерство.

— Значит, так, — начал я. — Приезжаю утром на место, как ты и просила. Лагерь брошенный, вещи раскиданы, оборудование сиротливо стоит. Первым делом я, как положено, пошел по периметру. И что я вижу? Вокруг всего лагеря, по кромке, идет мелкий парный след. Зверек не крупный, граммов на восемьсот, ходит на задних лапах, прыжок длинный. Следов этих сотни. Они кругами вьются около палаток, у генераторов натоптано, на стволы сосен взбегают дорожки с царапинами от коготков.

Ольга слушала, подперев щеку ладонью, и глаза у нее заинтересованно блестели.

— Дальше смотрю под деревья. А под деревьями шишек навалом, и все свежие, со смолой на изломе черешка. Шишка сама по себе зимой так не падает, ее либо ветер рвет, либо кто-то сверху сбрасывает. Ветра в те ночи, по метеосводке, толком не было. Поднимаю пару штук, а на чешуе следы мелких зубов. На коре клочки шерсти нашел, серой, пушистой. Ну и последнее. Лагерь поставили аккурат на кладовые под корнями. В итоге орехи и сухие грибы вперемешку с грязью, а сверху фантики от галет, разлитое техническое масло, пластиковые стаканчики и прочий мелкий мусор. Ну куда это годится?

— И тут ты все понял, — медленно проговорила Ольга.

— И тут я все понял, — кивнул я. — Вот оставшееся лютой зимой на голодном пайке зверье и пошло ночью войной. Шишками бомбили, по железу стучали, инструмент растаскивали. Зверь ведь мстит понятно и просто. А людям в темноте у Разлома чего только не померещится. Тени, монстры, аномалии. Страх — он художник знатный, дорисует что хочешь.

Ольга смотрела на меня несколько секунд молча, а потом расхохоталась так, что чуть мандарин со стола не смахнула. Смеялась она хорошо, в голос, по-настоящему, и от этого смеха у меня в груди потеплело.

— Вооруженная охрана… — выдавила она, утирая уголок глаза. — Научный цвет Канцелярии… бежали от белок!

— От голодных белок, — поправил я со всей серьезностью. — Это, Ольга Владимировна, большая разница.

— Господи, а Власов-то в министерстве распинался про хамство и угрозы, — она покачала головой и взялась чистить мандарин. — Но ты все равно уж будь с ними тактичнее.

— Буду тактичнее, — пообещал я. — В следующий раз попрошу их вежливо не давить чужую еду. Со словом «пожалуйста».

Она снова фыркнула, разломила мандарин пополам и половину протянула мне через стол. И вот за этим мандарином, за чаем, что пошел следом, разговор наш как-то сам собой съехал с казенных рельс. Ольга рассказывала про город, про то, как ее в министерских коридорах в спину зовут «мерзлой», потому что улыбается она раз в квартал. Я слушал, поддакивал и думал про себя, что те, кто ее так зовет, ни разу не видели, как она хохочет над белками и делится мандарином.

А потом чай был допит, в разговоре начали возникать длинные паузы, и в одной из таких пауз мы посмотрели друг на друга чуть дольше положенного. Ольга поднялась из-за стола первой.

До спальни мы в очередной раз не дошли, и слава богу. Стягивая с меня свитер и прижимаясь губами к губам, Ольга сама свернула в игровую, утягивая меня следом за ремень.

Положение стремительно перешло из вертикального в горизонтальное с положенным учащенным дыханием, вздохами и ахами.

Нависая над Ольгой, я целовал ее шею, чувствуя губами частый пульс под горячей кожей и аромат духов, как внезапно сквозь ее дыхание послышался шепот. Тихий, на самой границе слуха, ровно такой, каким разговаривают за две комнаты через стену. Слов я не разобрал совершенно, только сам звук, шелестящий и длинный.

Я поднял голову и озадаченно замер.

— Ты что-то сказала?

— Нет, — выдохнула Ольга и пальцы ее сжались у меня на плечах, притягивая обратно. — Не останавливайся, пожалуйста, я уже близко.

Предположив, что мне всего лишь послышалось, а тем более, когда кровь в ушах шумит и женщина требует внимания, не до того сильно вдаваться в размышления что это было.

Скоро Ольга ушла в душ, долго шумела там, а вернулась разморенная, с мокрыми волосами, завернутая в мое запасное полотенце. Она устроилась на диване под пледом, пробормотала что-то про подъем в шесть и уснула так быстро, что я и моргнуть не успел. Я посидел рядом, глядя на ее спокойное лицо, потом сходил в душ сам, смыл с себя бесконечный день и вернулся в игровую. Лег рядом, осторожно, чтоб не разбудить ее, вытянул гудящие ноги и прикрыл глаза.

Сон уже подступал, когда шепот раздался снова.

Я распахнул глаза и уставился в темный потолок. Сердце стукнуло и зачастило. Звук тек ровно, на одной ноте, и в нем угадывался ритм слов, только слова эти были как за толстым стеклом. Я скосил глаза на Ольгу. Она спала, дышала глубоко и ровно, губы ее не шевелились.

А шепот продолжался. И вот что странно, шел он не из коридора и не из вентиляции. Он шел снаружи, словно с улицы. Я сел на диване и прислушался к пространству.

Точно с улицы, со стороны леса, я в таких вещах не ошибаюсь.

Только вот как такое возможно? Вокруг меня бетон в добрый метр толщиной, снаружи мороз и ночь, и никакой человеческий голос через такую стену не пройдет, хоть в упор стань и шепчи до посинения.

Разумный человек на моем месте повернулся бы на другой бок, накрылся пледом с головой и спал до утра. Но непот тянул. Не пугал, вот что удивительно, а именно тянул, звал, как зовет издалека знакомый голос, когда имени твоего не разобрать, но ты уже знаешь, что кличут тебя.

Я поднялся тихонько, чтобы не потревожить Ольгу, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Накинув халат поверх исподнего, в прихожей я сунул ноги в валенки, что стояли у стены для коротких выходов, и взялся за штурвал шлюза. Автомат брать не стал сам не знаю почему. Рука к нему потянулась и опустилась, словно кто-то мягко отвел ее в сторону.

Створка отошла, и ночь дохнула мне в лицо.

Метель прекратилась, небо очистилось и от того мороз стоял такой крепкий, что кожа мгновенно мурашками покрылась. Над черными зубцами ельника висела луна. Снег под ней отливал синим, и каждая тень лежала четко, будто тушью проведенная. Тихо было так, что я слышал собственное сердце.

И шепот. Здесь, снаружи, он стал ближе и яснее, но слова по-прежнему не давались осмыслению. Шел он от леса, от кромки ельника по левую руку от бункера.

Я сошел с крыльца. Пар от дыхания поднимался к луне и таял. Я шел на звук, и с каждым десятком шагов он становился различимее.

«Ближе», — донеслось до меня.

Ноги на секунду приросли к снегу. Мороз забрался под халат, огладил ледяной ладонью грудь, а я стоял и слушал.

«Ближе. Ближе».

И я пошел. Страха толком и не было. Было чувство, какое бывает, когда в детстве дед за руку ведет в предрассветный лес на рыбалку.

Кромка ельника надвинулась, обняв меня тенью. Луна процеживалась сквозь лапы, роняя на сугробы белые пятна. Шепот вел меня между стволами, мимо старого поваленного кедра, и оборвался у одинокой ели, что стояла на малой прогалине. Ель была старая, разлапистая, корни ее горбами выпирали из-под снега.

Шепот теперь шел снизу. Из-под корней. Из самой земли.

— Да ну… — выдал я, догадываясь что это все значит.

Я постоял над корнями, чувствуя, как колотится сердце и как стынут в валенках пальцы. Потом опустился на колено, наклонившись к корням низко, почти касаясь ухом промерзшей коры.

И земля выдохнула мне навстречу одно ясное и отчетливое слово.

«Пора».