Я проснулся рывком, словно невидимая рука схватила меня за шиворот и выдернула из темноты.

Подскочил на матрасе, жадно глотая спертый воздух спальни. Холодный пот тек по хребту, пропитав тонкую ткань футболки насквозь. Пальцы намертво вцепились в край одеяла и мелко дрожали от мышечного перенапряжения.

В первый миг со сна мне явственно почудилось, что узкий коридор за дверью снова заливает пульсирующий красный свет, а по барабанным перепонкам бьет рев сирены, сообщая про очередной прорыв.

— Снова лезут, твари проклятые, — пробурчал я спросонья, недовольно опуская ноги на пол. — Ну сколько можно?

Моргнул один раз, другой. Провел ладонью по лицу, стирая испарину со лба.

Красного света не было. Бункер тонул в сером полумраке, металлический радиатор монотонно гудел в углу комнаты, отдавая тепло. А пронзительный звук, который мой воспаленный от бессонницы разум принял за сирену, оказался писком ретранслятора. Аппаратура надрывалась в смотровой комнате.

Я выдохнул, осознав, что вся эта ерунда мне всего лишь пригрезилась.

Но… минуту. Последнее, что я помню, это то, что я сидел в смотровой перед окном и боролся со сном. Видимо я настолько вымотался, что не приходя в сознание, кое-как добрел до спальни и просто рухнул в койку.

Оторвав задницу от койки, я ощутил, что тяжесть во всем теле никуда после сна не делась. Ноги казались отлитыми из чугуна, и каждый шаг по коридору давался с трудом и болью в каждой мышце.

За три дня непрерывной стрельбы и таскания ящиков с патронами организм вымотался до предела.

Проходя мимо кухни, я подошел к чайнику и двумя глотками осушил стакан кипяченой воды.

— Фуф, — выдохнул я, потрогав все еще саднящую на шее кожу. — Исцеление.

Тепло разошлось по шее, снимая жжение и стянутость.

Ну, так-то лучше. Горло промочили, исцеление использовали, теперь и на звонок ответить можно, хоть не так хрипеть буду.

Добравшись до смотровой комнаты, я опустился на табурет, надел наушники и, щелкнув тумблером, ответил.

— Четвертый дозорный слушает.

— Егор, Лесная Матерь, наконец-то, — прозвучал в динамиках сдавленный голос Наиры.

Эльфийка дышала тяжело, сбивчиво, и голос ее откровенно сипел.

— Я уж думала, тебя там сожрали с потрохами, — продолжила она. — Как ты себя чувствуешь? Ты вообще спал?

— Глаза закрыл минут на сорок, не больше, — ответил я, потирая веки. — Живой, как видишь. А вернее слышишь.

— Я вообще ничего не понимаю, Егор, — в ее тоне сквозила крайняя степень нервного истощения. — Три дня творилось сумасшествие, как с цепи сорвались. Лезли напролом, словно пытались пробиться массой куда-то. Я за все годы службы ни разу такого наплыва не видела.

— Подтверждаю, — прохрипел я. — Я боезапаса сжег больше, чем за прошлые полгода.

— Ты как это понял? — на секунду удивилась она.

— Посмотрел статистику расходов. Как закончил все чистить и заряжать, не спалось, вот и решил интереса ради свериться.

Наира замолчала на пару секунд.

— Что у тебя с голосом? — напряженно спросила эльфийка.

Я тяжело вздохнул, выпустив горячий воздух через нос, и пальцы стиснули край деревянного стола.

— Проблемы были на обходе. С браконьерами. Помяли они меня немного, но и я в долгу не остался.

— С браконьерами⁈ — ахнула Наира так громко, что я аж за наушники схватился, разведя их от ушей подальше. — У нас? Откуда они здесь взялись?

— Да вот, забрели любители легкой наживы в мои края, — я заговорил медленнее, стараясь не напрягать связки. — Охотились на прозрачных лисиц. Я их выследил, скрутил и сдал наряду Канцелярии. Те их запаковали и увезли в город до выяснения всех обстоятельств.

— Лесная Матерь… на прозрачных лис? — эльфийка явно растерялась. — Они же скрытные, их просто так не выследить. Да и кому в здравом уме придет в голову лезть за ними в самую глушь, на границу с Разломом?

Вот слушал я ее и понимал, что молодые они еще все. Эльфы эти веками живут, а простых человеческих пороков до конца уразуметь не могут.

— Люди за большие деньги и не в такую задницу мира залезут, — я снова потер уставшие глаза, которые неприятно резало у краев век. — За шкуру редкого зверя богатеи отвалят столько, что браконьеру на всю оставшуюся жизнь хватит. Ради этого они готовы и под пули лезть, и тварей из дыры не бояться.

— Кошмар какой-то, — выдохнула она в микрофон.

— Давай сейчас не будем об этом, — прервал я ее. — Я тебе потом, при личной встрече все обстоятельно расскажу. Полотно там длинное вышло, с приключениями, а у меня сейчас сил нет языком молоть.

— Хорошо, — уступила она. — Но тебе бы поспать еще в таком случае.

Ох уж душа ты моя простецкая. А обходы делать кто будет? Бу? Ночес?

— Какой там спать, — я усмехнулся одними губами, и поврежденная нижняя, что только-только стала затягиваться, тут же болезненно лопнула, выпустив каплю крови. — Надо идти в обход периметра. Я три дня толком с этим дурдомом никуда не выходил, только и делал, что успевал патроны таскать.

— Ясно. Мне и самой бы не мешало пройтись. Голова гудит от стрельбы и пороховых газов.

— Пойди тоже проветрись, — поддержал я ее. — Что-то мне подсказывает, что в ближайшее время будет тихо.

— Думаешь?

Я скривился.

— Не уверен. Но так говорит чуйка.

А обосновывалась чуйка тем, что Лешрак должен был закончить возиться с ритуалом и, если моя теория о том, что тварей влечет к скоплению магии, верна, то после таких жестких наплывов, Разлом должен утихнуть и начать восстанавливать силы. Неделя, а может и две у нас просто обязано быть спокойно. Заодно и в себя придем.

— Надеюсь, она тебя не подведет. До связи.

— Пока, — ответил я.

Я стянул гарнитуру, повесил ее обратно и медленно поднялся со стула. Спина вновь отозвалась болью в самом низу поясницы, напоминая о каждом перетащенном ящике с боеприпасами. Надо собираться на улицу, пока остатки тепла в теле не сморили меня окончательно и не уронили лицом в линолеум.

Эх… щас бы в теплую ванну… или в массажный сало-о-он… и чтоб девочки вокруг молодые, да опахалами так вжух-вжух, а я коктейль какой-нибудь потягиваю.

Я добрался из коридора до прихожей, стащил с вешалки зимнюю куртку, всунул в нее руки, застегнул молнию до самого подбородка и закинул автомат за спину.

Снова выдохнул. Вот чесслово, устал так, что даже сил волком выть не было. Просто бы щас лицом в сугроб и не шевелиться.

А может, к Мише в берлогу забиться, и пускай меня ищут где хотят, м?..

Не… еще блох наберусь, они мне и так после каждого раза, как верхом прокачусь, все ноги изъедают.

Наружу я выбрался, навалившись плечом створку, и первым делом зажмурился. Солнце висело невысоко, но снег вокруг горел так ярко, что глаза мои, привыкшие к серому нутру бункера, тут же заслезились. Я постоял на крыльце, проморгался и вдохнул полной грудью.

Хорошо-то как…

Мороз щипал щеки, лез под воротник, покусывал разбитую губу, а мне и это было в радость. Три дня я дышал пороховой гарью, оружейной смазкой да собственным потом, и уже подзабыл, что воздух бывает вот таким чистым, колким, со смолистым духом от сосен.

Пошел я не спеша, привычным маршрутом, несмотря на протестующее тело. Но я знал, как оно бывает. Расходишься, разгонишь кровь, и отпустит. Так оно и вышло. К концу первого километра тело разогрелось, дыхание выровнялось, и я уже вертел головой по сторонам просто так, для души.

Лес стоял тихий и нарядный. Ели укрыты белыми шапками, между стволами тянулись длинные синие тени, и нигде ни воя, ни стрельбы. Я шел и думал, что вот ради таких минут и стоило соглашаться на эту работу. Твари тварями, а лес всегда прекрасен. Отгремело, отвыло, а он стоит себе, зализывает раны и живет дальше.

Писк я услышал километре на третьем, когда сворачивал с просеки к старому урочищу.

Я сперва решил, что птица, да только птица кричит и умолкает, а этот звук тянулся и тянулся. Так кричит зверь, который попал в беду и уже охрип от собственного крика.

Я свернул с тропы и пошел на голос. Метров через сто, за поваленной березой, я его и нашел.

Волчонок. Черный, как головешка, ушастый, размером едва с две моих рукавицы. Над затылком висела знакомая желтая строка.

[ВОЛЧОНОК МРАКА, 1 УРОВЕНЬ]

Малыш угодил задней лапой в петлю из стального тросика. Удавка притянула его к вбитому в мерзлую землю колышку, и он крутился вокруг этого колышка, взрыхлив снег до самой земли. Видать, давно бился, сердешный.

Я опустился рядом на колени.

— Тихо, тихо, малой, — сказал я негромко. — Не дергайся, хуже сделаешь.

Волчонок при виде меня забился пуще прежнего, зарычал тоненько, по-щенячьи, и клацнул зубками у самой рукавицы.

— Уйди! Уйди! Кусаться буду! — верещал он, а у самого голос срывался на скулеж.

Понимать-то он меня понимал, навык свое дело делал исправно. Да только у зверенышей страх впереди всего. С мелкими надо уметь общаться, что с людьми, что со зверьем. Голос ровный, движения медленные, и никакой суеты.

— Кто ж тебя есть-то будет, — говорил я нараспев, потихоньку подводя ладонь к загривку. — Кожа да кости. Мне таких худых даром не надо.

Я прижал его к снегу, мягко, но крепко, и второй рукой растянул петлю. Тросик врезался над самым суставом, шерсть вокруг слиплась от крови в жесткие сосульки. Я высвободил лапу, погладил малого по хребту и взял на руки. Он весь уместился в двух ладонях. Дрожал крупно, всем тельцем, и сердечко колотилось часто-часто.

Я поднялся и огляделся. Вот тут мне и стало не по себе. Ни следов взрослых волков, ни лежки поблизости, только его собственные петли-восьмерки вокруг колышка да старый человеческий след, заметенный так, что ему неделя, а то и полторы. Волчица щенка в такую пору одного не бросает. Хоть нашего серого возьми, хоть здешнего, черного, а материнство везде одинаково устроено.

Значит, стряслось что-то серьезное, что она про дите в панике забыла. А чтоб волчицу с логова согнать, это постараться надо. Не тот это зверь, что от каждого шороха хвост поджимает.

Оставь его тут, и к ночи малой замерзнет, а если не замерзнет, так лиса приберет. Я расстегнул куртку до половины, сунул волчонка за пазуху и повернул к дому.

Всю дорогу он возился у меня на груди, тыкался холодным носом под мышку и мелко вздрагивал. Я придерживал его ладонью снизу и чувствовал сквозь свитер, как он помаленьку отогревается и начинает посапывать. Пригрелся. Это хороший знак — замерзающий зверь так себя не ведет.

В тамбуре я потопал ботинками, сбивая снег, и створка шлюза лязгнула за спиной. Волчонок от лязга дернулся и вцепился коготками мне в свитер так, что я крякнул.

— Ну-ну, не рви казенное имущество, — проворчал я, стаскивая куртку одной рукой.

А из коридора уже вышел встречающий. Ночес сел посреди прохода, повел усатой мордой, принюхался и вдруг выгнул спину дугой, распушившись вдвое против обычного.

— Шшшш! — высказал он свое мнение о госте.

Волчонок в ответ прижал уши, зарылся мне носом за пазуху и затих, только дрожь по нему пошла заново.

— Так, оба угомонились, — сказал я строго. — Ночес, это гость. Временный. Иди отсюда.

Кот еще посидел, посверлил нас янтарными глазищами, потом дернул кожистым крылом и удалился в гостиную с таким видом, с каким обиженная теща уходит к себе в комнату. Дипломат из меня, конечно, тот еще, но худой мир лучше доброй драки.

На кухне я расстелил на столе чистое полотенце, усадил малого и достал с полки аптечку. Лапу он мне поначалу давать не хотел, вырывался, но я держал крепко. Плеснул перекиси, и на ранке зашипела белая пена. Волчонок взвизгнул, цапнул меня за палец несильно молочными зубами, и тут же виновато лизнул укушенное место.

— Терпи, — сказал я ему. — Вырастешь, матерым волчарой станешь, а пока терпи.

Я прощупал лапу от подушечки до сустава. Кости целы, тросик только мясо надорвал да кровь пустил. Заживет как на собаке, вернее как на волке. Я замотал лапу бинтом, и малой тут же попробовал его сгрызть.

— Ты кто? — спросил он вдруг, оставив бинт в покое и уставившись на меня круглыми глазами. — Ты говоришь. Люди не говорят. Люди только шумят.

— Егерь я, — ответил я, убирая аптечку. — Хозяин этого леса, считай. А ты у нас кто? Имя у тебя есть?

Волчонок наморщил лоб, честно подумал и мотнул головой.

— Мамка звала Малой. И Бестолочью звала.

— Ну, Бестолочь не имя, а характеристика, — хмыкнул я. — А Малой ты не навек. Вырастешь, и что тогда?

Я поглядел на него. Зубенки у щенка, хоть и молочные, а торчали знатно, крупнее, чем у наших волчат.

— Будешь Клык, — решил я. — Как раз для волка.

— Клык, — повторил он, попробовал слово на вкус и приосанился на полотенце. — Клык!

Я налил ему в блюдце теплой воды, покрошил туда тушенки из банки, и пока он чавкал, лязгая по блюдцу зубами, устроил допрос по всей форме.

— Рассказывай теперь, как ты один в лесу оказался. Где мамка твоя, где стая?

Клык дожевал, слизал с носа налипшее и завел рассказ. Складности в нем было немного, у щенков мысли скачут, но картина у меня в голове собралась до кучи.

Гулял он возле стаи, отошел за мышью дальше положенного. Потом в лесу кто-то зарычал. Тут малой аж захлебнулся страхом, лапы у него разъехались, и он снова задрожал. Рык был громкий, страшный, от которого земля гудела, и даже взрослые, по его словам, завыли и сорвались с места. Клык побежал куда глаза глядят, бежал долго, а потом ногу дернуло, и все, дальше он только кричал.

Я слушал его и потирал подбородок. Пальцы сами собой скребли щетину, а внутри у меня поднималось нехорошее, знакомое тепло, от которого челюсти сводит.

Петля. Стальной тросик, грамотный узел, колышек вбит по уму. Человеческие следы только старые были. Выходило, что силки были тех орлов, которых я скрутил и сдал Канцелярии.

Оставалось только гадать, сколько они еще таких ловушек успели понаставить. Сидят теперь голубчики в теплой камере, казенную кашу трескают, а железки их по всему лесу стоят и душат всякого, кто в них попадется. Тросику ведь все равно, кого давить, он хозяйского приговора не ждет.

Живодеров я и в прошлой жизни на дух не выносил, а уж таких, что после себя оставляют лесу смерть на растяжках, и подавно.

За этими мыслями я и не заметил, как за панорамным стеклом смотровой начало синеть. День зимой короткий, оглянуться не успеешь, а уже сумерки. Клык тем временем наелся, обследовал кухню, чихнул от запаха у мусорного ведра и завалился спать прямо на полотенце.

А я сидел, смотрел на него и понимал простую вещь. Оставлять его тут нельзя. И дело даже не в Ночесе с его ревностью. Дикий зверь, да еще магический, в четырех бетонных стенах не жилец, я такие истории видал, добром они не кончаются.

Видал я, как из волчонка, вскормленного в тепле у печки, вырастает ни то ни се. Волком уже не станет, стая такого назад не примет, чужаком пахнет. А собакой тоже не станет, кровь не та. И мается потом такое существо всю жизнь меж двух огней. Нет уж, лучше сразу к своим, пока мамкино молоко на губах не обсохло.

Зверю место в стае. А стаю его я, похоже, знал.

Не так давно с ними на тракте пересекались, возле места, где конвой пропал. Не ближний свет, но по прямой дотемна можно успеть в две стороны на гравиборде.

— Просыпайся, Клык, — сказал я, поднимаясь. — Пойдем твоих искать.

Я оделся, не забыв закинуть автомат за спину, поскольку с тамошней публикой у меня отношения сложились далеко не приятельские, и идти к ним с их щенком без оружия вовсе не хотелось.

Малой ехать согласился с восторгом, устроился у меня на груди и высунул нос в ворот куртки.

Вечерний мороз сразу же ущипнул за лицо. Я шагнул на крыльцо, поднял глаза на темнеющий ельник и замер. Ноги мои приросли к бетону, а рука сама поползла к ремню автомата.

В тени деревьев, в полусотне метров от бункера, стояла стая. Много, десятка полтора, черные силуэты на синем снегу. Стояли молча и не шевелились. И все смотрели на меня.

А надписи над головами все, как одна, горели красным.