В первую очередь взгляд уперся в верхнюю полку. Стеклянная поверхность была усеяна ошметками рваных пластиковых упаковок. Куски прозрачной пленки из-под привозной ветчины валялись вперемешку с пожеванными обертками от сыра. Чуть ниже, в узком пластиковом лотке, белели растоптанные скорлупки от яиц, а липкий желток растекся по стеклу желтой лужей и уже начал подсыхать по краям. Пустой бумажный пакет из-под молока сиротливо завалился на бок, смятый в гармошку. Рядом стояла перевернутая, но идеально вылизанная до блеска глиняная миска от каши.

Видал я такие картины в прошлой жизни. Один в один разоренный медведем лабаз, только в миниатюре. Шатун по осени точно так же потрошит охотничьи припасы. Рвет упаковку в лоскуты, выедает все жирное и сладкое, а крупу с солью брезгливо раскидывает по округе.

Внутри холодильной камеры царил полнейший хаос. Все мясное, белковое и жирное было уничтожено подчистую. Овощи вроде морковки, капустных листов и каких-то эльфийских корешков жались по углам ящиков, нетронутые. Иномирный желудок зеленью явно побрезговал, отдав предпочтение тяжелым калориям.

А на самой нижней полке, уютно свернувшись на оторванном куске пергаментной бумаги, спал виновник торжества.

У-ук лежал на спине, раскинув задние лапки в стороны. Пузо его оттопыривалось так сильно, что казалось, сейчас лопнет, кожа под редким мехом натянулась до предела. Дыхание вырывалось из приоткрытого розового рта с сытым присвистом. В правой лапке мелкий паразит крепко прижимал к груди наполовину сгрызенную палку колбасы.

Одного я в толк взять не мог. Как этот пузырь ухитрился прикрыть за собой дверцу изнутри? За полку потянул, что ли? Или она под собственным весом закрылась?

Выходило так, что лапками он работает не хуже, чем зубами. Умный растет паразит. От этой мысли мне сделалось разом и тепло, и тревожно. Дитя, которое само открывает и закрывает двери, никаким запором в доме уже не удержишь.

Я шумно выдохнул и крепче взялся за дверцу. Мы переворачивали стеллажи, задыхались от пыли, надрывали спины, двигая тяжелые ящики. Я успел мысленно поседеть, рисуя в голове картины как У-ук куда-нибудь вновь телепортировался и сейчас устраивает кровавую баню.

А этот мохнатый пылесос просто нашел самое прохладное и сытное место в доме, ухитрился закрыть за собой дверцу и устроил пир на весь мир.

Разглядывал я его раздутое брюхо и по стариковской привычке уже прикидывал заботы наперед. Телята в деревне от такой жадности заворот кишок наживали, дело нешуточное. Лечилка моя, правда, все еще была на перезарядке, но дышал мелкий ровно, безо всякой натуги. Пронесет, пожалуй. В обоих смыслах этого слова.

— Наира, — обратился я к эльфийке, стараясь говорить ровно, дабы не спугнуть ребенка.

— М? Что такое? — глухо отозвалась эльфийка, не поднимая головы от стола.

— А ты в холодильник заглядывала? — я переступил с ноги на ногу, разминая затекшие ступни.

— Ну да. Если ты хочешь что-то приготовить, то там все есть, — отмахнулась она, продолжая упираться лбом в столешницу. Пальцы ее вяло скользнули по пластику.

Я почесал жесткую щетину на подбородке, скосив глаза на спящий пузатый комок. Живот малыша мерно вздымался, поднимая и опуская надкусанную колбасную палку.

— Думаю, ты ошибаешься. Теперь у тебя там ничего нет.

— В СМЫСЛЕ? — она оторвала голову от стола и мгновенно поднялась.

Стул с громким скрипом отлетел назад, и в следующую секунду эльфийка уже оказалась рядом со мной.

За свою жизнь я познал одну из непреложных истин.

Женщина страшна в гневе. Уж я насмотрелся на семейные скандалы в деревне, когда жены встречали загулявших мужей у калитки с поленом наперевес, и глаза их метали молнии.

А женщина, которая очень сильно перенервничала, извела себя чувством вины, выплакала все глаза и чуть ли не выдрала себе все волосы от паники, будет пострашнее разъяренного медведя по весне.

Миша бы точно уступил ей дорогу и забился обратно в берлогу.

Я повернул голову и увидел, как у Наиры дернулось нижнее веко.

Один раз.

Другой.

Бледность на ее лице мгновенно сменилась пунцовым румянцем. Она смотрела на пустые обертки, на растоптанные яйца и на спящую наглую мохнатую морду. Глаза ее расширились, а губы сжались так плотно, что побелели. Я не преувеличу, если скажу, что над головой эльфийки стали сгущаться грозовые тучи.

Съедавшая эльфийку вина испарилась во мгновение ока, и теперь она была готова рвать и метать.

Оно и понятно. Пока дитя числилось пропавшим, оно было бедной сироткой и светом в окошке. А как нашлось целехоньким в обнимку с колбасой посреди разгромленных припасов, так разом переквалифицировалось во вредителя. Я и сам ощущал в груди похожий переворот. Облегчение во мне толкалось локтями с желанием растянуть засранца поперек кровати и как следует отходить розгами.

Ну или на крайняк в угол на горох поставить.

— Егор, — процедила она сквозь стиснутые зубы.

— Да, — ответил я абсолютно спокойно, не дрогнув ни единой мышцей на лице.

— Я его убью.

Она сжала кулаки с такой силой, что костяшки пальцев хрустнули. Дыхание ее стало глубоким и резким.

— Ненада… — протянул я, аккуратно смещаясь в сторону и прикрывая собой нижнюю полку.

Я перегородил ей вид. Резких жестов в такие минуты делать нельзя, и упаси боже улыбнуться.

— Убью, клянусь, — прошипела эльфийка, делая полшага вперед. Мышцы на голых руках напряглись, обретя привлекательный моему глазу рельеф.

— Остановись, подумай, — я мягко, но твердо перехватил ее за окаменевшие предплечья. — Дитя неразумное. Голодное было. Мы сами виноваты, что сильно задержались.

— Он сожрал. Весь. МОЙ. ХОЛОДИЛЬНИК, — рявкнула она на весь бункер, сорвавшись на оглушительный крик.

От этого звука даже я невольно вздрогнул, а уж У-ук на нижней полке и подавно. Мохнатый живот колыхнулся. Малыш громко икнул, дернул розовыми ушами и медленно открыл заспанные глаза. Он непонимающе заморгал, жмурясь от резкого света желтоватой лампочки, и шумно потянул носом воздух.

— О, бесшерстный… — промямлил он заплетающимся сонным голосом, едва ворочая языком. Мутный взгляд сфокусировался на моем лице. — Ты вернулся… Ик!

Он снова икнул, обдав пространство ароматом пережеванного мяса и сыра.

— А я тут… колбасу нашел, — добавил он сипло.

Он помахал недоеденным куском в воздухе, хвастаясь трофеем, тяжело вздохнул и, не дожидаясь ответа, начал проваливаться обратно в сытый сон. Голова его откинулась на пергаментную бумагу, глаза закрылись.

Совести в этих карих глазищах не набралось бы и на наперсток. Ни тебе виновато опущенных ушей, ни прижатого хвостика. Нашел колбасу, доложил об успехе и отбыл досыпать с чувством выполненного долга. Игорек у деда с бабкой в деревне в детские годы хотя бы на чердак прятался, когда варенье таскал.

Наира стояла рядом, сверля пузатый комок уничтожающим взглядом. Грудная клетка ее ходила ходуном.

— Что он сказал? — спросила Наира глухо, не отрывая глаз от спящего вредителя.

Я посмотрел на безмятежную мордаху пришельца, затем перевел взгляд на разъяренную напарницу. У кого-то, говорят, мышь в холодильнике повесилась. А у Наиры в скором времени должен был повиснуть звереныш неизвестного рода.

Сглотнув подступивший ком в горле, я принял единственно верное решение, способное уберечь иномирного ребенка от неминуемой эльфийской расправы прямо в ящике.

В конце концов, у всякого толмача имеется святое право на вольный перевод.

— Сказал, что ему очень стыдно.

* * *

Я потянулся озябшими руками прямо внутрь камеры, подхватил обмякшее пузатое тельце и потащил наружу. Мелкий весил как мешок крупы в пятнадцать килограмм. Есть у спящих детей такое загадочное свойство — набирать двойной вес супротив бодрствующих. Проверено еще в той жизни, а нынче подтверждалось и на иномирных. Мои пальцы едва смыкались на его раздутых боках, шерсть скользила, но я удержал этого пушистого обжору. Дотащил сопящий груз до печки и аккуратно уложил на лежанку. У-ук лишь громко причмокнул губами во сне, перевернулся на бок и захрапел с новой силой.

Наира все еще стояла посреди кухни. Я подошел к ней и положил ладони на плечи. Мягко, но настойчиво надавил, усаживая напарницу в обратно на стул у стола. Она послушно опустилась на сиденье, закрыла лицо руками и затихла.

За уборку я взялся сам, и хозяйку до нее не допустил. Руки при простом деле работают сами, голова тем временем отдыхает и остывает. А оставлять девку полночи оттирать следы этого налета, разглядывая каждую обертку, означало кормить ее злость до самого утра.

Я взялся за кухонную губку и тряпку, набрал воды и принялся оттирать пятна засохшего желтка с пластиковых полок, параллельно выкидывая мусор в ведро. Вычистив полки до скрипа, я достал уцелевшие овощи. Мяса в доме не осталось ни грамма, ушастый пылесос прошелся по запасам капитально.

Что ж, постный ужин тоже ужин, и на желудок легче будет.

Нарезав овощи, я кинул их на чугунную сковороду, и пока они шкворчали, я в уме уже составлял список возмещения ущерба. В моей кладовой дожидалась тушенка с галетами и кое-какие запасы мяса, а значит, поделюсь по-соседски. При следующем заказе СоВе допишу ветчины, сыра и колбасы двойную норму. Снабженец, понятно, поднимет бровь на такой аппетит одинокого дозорного, ну да пусть думает, что я на нервной почве отъедаюсь.

Поначалу ужинали молча. Я слушал тихий стук вилок о тарелки да ровное посапывание пришельца у печи. Наира жевала медленно, уставившись невидящим взглядом в пустую кружку. Спокойствие понемногу возвращалось, дыхание выровнялось, а на скулы вернулся легкий румянец.

Ничего, зато получит опыт, который ей в будущем пригодится, когда сама матерью станет. Если ее дети за один вечер холодильник не опустошат, то вот стены фломастерами смогут намалевать без проблем. Или разбить новенький телевизор. Или погрызть режущимися зубами подоконник. Дети изобретательны.

— Что с тушей Когтереза?

— Сожгла, — ответила Наира. — И, что странно, она очень охотно горела.

— Охотно? — удивился я.

— Хвороста вы немного успели приволочь, я подожгла что было и думала продолжить подкидывать ветви, но… он сгорел очень живо, словно тело и само было из соломы.

Какое-то время мы еще обсуждали этот феномен, пока оба не заметили, что начали активно зевать.

Домой я отправился в третьем часу ночи. Морозный воздух тут же вцепился в щеки, ледяной ветер забрался под воротник куртки, заставляя меня зябко передергивать плечами. Доска дожидалась у крыльца. Я взгромоздился на нее, кряхтя по-стариковски, и повел на самой малой тяге. Гнать по ночному лесу на гудящих ногах означало напрашиваться на знакомство с ближайшим стволом.

Луна подсвечивала просеку ровным светом, турбины едва слышно гудели на одной волне, и меня пару раз чувствительно качнуло на поворотах от подступающей дремоты. Добравшись до своего шлюза, я с трудом провернул тяжелый штурвал, ввалился в спальню и рухнул на кровать прямо поверх одеяла, закрыв глаза.

Проснулся, когда яркое солнце уже вовсю било сквозь стекло смотровой комнаты, оставляя на линолеуме вытянутую полоску света. Часы на стене показывали десять утра. Я поднялся на ноги, разминая затекшую поясницу кулаками. Глотнув воды прямо из чайника, я влез в рабочую куртку, закинул ремень автомата на плечо и вышел на улицу. Очередной обход пограничного периметра требовал моего присутствия.

План на день я сложил еще за глотком воды. Сперва обход — служба есть служба. А затем сыскать Мишу и отправить с ним наказ по всему сходу. Про хворь в лесу должна была узнать каждая живая душа, от вороны до реликта.

Я гнал гравиборд, щурясь от слепящего света, отражающегося от снегов.

Внезапно прямо над моей головой громко захлопали крылья. С нижней еловой ветки сорвалась крошечная желтогрудая синица и закружила прямо перед моим лицом, едва не цепляя клювом шапку. Я инстинктивно подался назад, перенес вес на пятки, и доска мягко осела в сугроб.

— Егерь! Егерь! — запищал пернатый комок, приземлившись на изогнутый сук по левую руку от меня. — Искала тебя! Насилу сыскала!

— Что стряслось? — спросил я, ни капли не удивляясь тому, что птицы сами уже начинают меня искать и доносить вести.

— Там рыжая! Белка! Сдурела вконец! — синица переступала тонкими лапками по коре. — Кинулась на своих! Рвет и кусает, глаза страшные! Кровищи-то, кровищи!

По моему хребту пошел холодок, потому что все худшие опасения вчерашнего дня сбывались. Бешенство оказалось заразным, вирус шагнул в лес, и теперь мелкое зверье начало сходить с ума.

Только… почему оно попало на нашу территорию так быстро? Когтереза Наира сожгла еще вчера, и ни один из зверей не мог заразиться, ежели только Василь кого не покромсал ранее. Но из того, что я понимал, ясно становилось одно: помимо Василя, был уже кто-то ранее. А значит, надо собирать сход и донести информацию как можно скорее.

— Как давно это случилось? И где? — я сделал шаг вперед, впиваясь взглядом во взъерошенную птицу.

— Только что! У старой березы с двойным стволом! Я провожу! — пискнула синица, сорвалась с ветки и полетела вдоль просеки.

Не теряя ни секунды, я вдавил тягу гравиборда на полную мощность. Турбины надрывно взвыли, бросая доску вперед. Синица летела впереди желтой точкой, указывая направление в чащу. Морозный воздух обжигал трахею на каждом глубоком вдохе. Мы свернули с расчищенной просеки прямо в густой ельник. Доска с треском продиралась сквозь кустарник, сухие ветви больно хлестали меня по рукам и ногам сквозь одежду, но я даже не думал сбавлять ход.

Затормозил я у огромной раздвоенной березы, спрыгнул на снег и тут же провалился по самое колено. В нос немедленно ударил запах свежей крови.

На снегу под самым дуплом валялись три маленьких рыжих тельца. Вернее будет сказать растерзанные клочья меха, переломанные косточки и куски мяса. На ослепительно белом насте расплывались густые, уже начавшие замерзать красные пятна. Кора березы тоже несла на себе следы бойни. Самой сумасшедшей белки нигде поблизости не наблюдалось.

Своих порвала. Соседей по дуплу, а может, и собственный выводок — у белок по зиме родня держится кучно. Здоровый зверь на такое не способен ни при каком голоде. У больного же в выеденной хворью башке не остается ни родни, ни страха, ни памяти. Одна голая злоба.

Я тяжело вздохнул, выпустив изо рта струю пара. Вчерашний диагноз подтвердился окончательно и бесповоротно.

Не нравилось мне исполнять роль палача в лесу. Ох как не нравилось. Но без этого никуда, и в прошлой жизни рука делала эту работу, хоть поганый осадок на душе оседал потом неделями. Но ничего, переживу и нынче. На то и егерь в лесу, чтобы закрывать подобные вопросы.

А вопрос предстоял следующий: придется устранить разносчика заразы, покуда больная рыжая тварь не перекусала кого-нибудь покрупнее и не запустила цепную реакцию по всей тайге. Иначе вымрут все, от прыгунов до реликтов.

Сфокусировав взгляд на истоптанном, окровавленном сугробе, я мысленно потянулся к пассивному навыку следопыта, и в метре от залитого кровью места загорелась яркая вереница крошечных отпечатков лап.

Следы шли неровно, рывками уходя в сторону колючего кустарника. Зверек явно волочил задние лапы, метался из стороны в сторону, подгоняемый пожирающим мозг вирусом.

Напоследок я напомнил себе главное правило этой охоты. Бешеную мелочь нельзя подпускать к телу на прыжок. Зубы у белки как шило, перчатку прошьют насквозь, а у меня под бинтом и так содранные костяшки. Работать следовало издали, и никакого геройства.

Я поправил съехавшую на затылок шапку, перехватил оружие поудобнее, прижимая пластиковое цевье к груди, и уверенно шагнул вперед, впившись глазами в следы.

* * *

Глубоко под вывернутыми корнями старой сосны царил густой полумрак. Сюда почти не пробивался морозный ветер, блуждающий над снежными заносами. Земляная подстилка из трухи и слежавшегося мха надежно хранила остатки тепла. Миша ворочался с боку на бок, раз за разом сминая сухой лапник.

Изгвазданный давеча бок, когда он сидел в красном снегу подле мертвого Василя и горевал, по вековечной привычке шатун перед сном вычистил языком. Сроду от этой науки вреда никакому зверю не случалось.

Медведь потерся лобастой мордой о вытянутые когти, силясь прогнать накатившую лихорадочную одурь. Глаза слипались. Голова наливалась тяжестью, шея отказывалась держать тяжелый череп.

Подивился Миша только одному. С той поры как рогатый разорил его старую берлогу, сон к нему неделями шел худо и урывками. А тут навалился разом так, что сил нет терпеть. Ну и славно, успел помыслить шатун. Отосплюсь наконец за все свои маеты.

Сон окончательно сморил его.

Только снилось шатуну совсем не то, что полагается видеть порядочному медведю. Сытные медовые колоды, ручьи с прыгающим лососем и прогретые солнцем малинники остались в другой, здоровой жизни.

Во сне на медведя навалилась багровая мгла. Она текла со всех сторон плотными липкими волнами, обволакивая морду горячей жижей. Воздух сделался раскаленным, он обжигал легкие при каждом судорожном вдохе. Миша отчаянно перебирал задними лапами, силясь вырваться из этой страшной трясины. В ушах стоял непрерывный и пульсирующий гул.

Гул этот мерно рос, превращаясь в раскатистый, пробирающий до самых костей рев.

Дурной жар расползался по широким венам медведя. Мышцы на загривке сводило судорогой. Внутри черепной коробки колотился невидимый молот, отбивая такт прямо по натянутым нервам. Язык распух, намертво прилипнув к сухому нёбу. Чудовищная жажда скрутила внутренности. Шатун рванулся вперед, оскалив пожелтевшие клыки на красную мглу, и издал ответный рык, полный звериной ярости.

Миша резко распахнул глаза.

Мохнатая грудина активно вздымалась и опускалась. Длинные когти впились в мерзлую землю подстилки.

Медведь шумно выдохнул, с трудом разжимая сведенные челюсти. В пасти пересохло. Шатун медленно поднял голову, стряхнул с круглых ушей налипшую сухую хвою и грузно поднялся на все четыре лапы. Шкура на спине стояла дыбом, не желая укладываться.

— Уф, ну и экая околесица приснилася, — пробасил зверь, потирая зудящую морду о шершавый корень над головой. — Надобно пойти до ручья воды попить, горло промочить, а то ажник дерет все нутро.

Он протиснулся сквозь узкий земляной лаз наружу, вывалившись в синие лесные сумерки. Мороз обязан был остудить разгоряченную шкуру да принести облегчение. Стужа обычно бодрила, выгоняя любую сонную одурь из головы.

Но сегодня зимний ветер не брал гигантского шатуна.

Миша побрел по знакомой тропе, грузно переваливаясь с лапы на лапу. Впереди, за колючими кустами ольшаника, уже слышалось звонкое журчание не замерзающего по зиме ручья.

Дорогой ему некстати вспомнился егерюшка. Как тот прикрикнул на тракте, чтоб не совал морду к мертвому Василю. Хворь, дескать, через слюну перескакивает. Миша тогда честно оттер нос лапой о снег и думать про то забыл. А теперь думка эта воротилась и заскреблась под черепом, навроде мыши в гнилом дупле. Шатун сердито фыркнул на всю просеку и погнал ее прочь. Отродясь медведи не хворали.

Блохи не в счет.

Шаг реликта внезапно замедлился.

Журчание падающей на камни воды вдруг резануло по ушам. Звук показался медведю резким, царапающим, вызывающим противную лихорадочную дрожь вдоль хребта. Миша недовольно помотал башкой, отгоняя странное наваждение, и упрямо двинулся дальше, раздвигая широкой грудью голые ветви кустарника.

Он вышел на обледенелый пологий берег. Черная вода проворно бежала между покрытых густым инеем валунов, закручиваясь в крошечные воронки. Жажда терзала гортань медведя, требуя немедленно сделать глоток. Шатун сделал осторожный шаг к кромке льда, нависая над бурлящим руслом.

Оставалось лишь опустить морду и зачерпнуть ледяную благодать.

Миша наклонился.

Горло свело чудовищным спазмом, трахея резко сжалась, перекрыв дыхание. Желудок подпрыгнул, тело медведя мгновенно напряглось и застыло.

Медведь дикими глазами уставился на бегущую воду. Прозрачная струя, перекатывающаяся через гладкие камешки, вызывала теперь необъяснимый ужас. Вид ручья колол зрачки, заставлял мощные мышцы шеи каменеть, напрочь отказываясь сгибаться.

— Да шо ж за напасть-то такая… — хрипло выдавил шатун сквозь крепко стиснутые зубы, испуганно отступая на полшага назад от берега.

Стыдоба накатила на него горячей волной, едва не пуще страха. Медведь воды испужался. Расскажи кому в лесу, до самой весны проходу не дадут, засмеют ведь. Миша сердито рыкнул на собственную трусость и приказал себе собраться.

Он снова попытался пересилить непонятную слабость. Силой воли, упрямством древнего лесного хозяина он заставил передние лапы чуть подогнуться. Снова бросил косой взгляд на черное блестящее зеркало ручья.

Спазм ударил прямо в гортань с утроенной силой. Грудную клетку сдавило настолько сильно, словно на спину реликту рухнула вековая сосна. Миша со свистом втянул обжигающий воздух носом и резким рывком вскинул голову, оскалив длинные пожелтевшие клыки.

Медведь стоял на самом краю берега, громадной горой возвышаясь над мелким потоком и буравил ручей взглядом. Пить хотелось невыносимо, до потемнения в глазах.

Миша топтался на месте, тяжело и прерывисто сопя. Когтистые лапы с остервенением рыли снег, оставляя глубокие борозды. Он стоял и смотрел на бегущую воду, не в силах победить собственный организм.

Надобно бы до егерюшки дойти, — ворочалась в гудящей голове тяжелая мысль. Егор умный, Егор разберет, что к чему, он завсегда разбирал. Только следом за этой мыслью поднималась другая, ленивая, вязкая и какая-то чужая.

Успеется. Завтра. Али послезавтра. Чего зря лапы бить.

Так и стоял он, отвернув морду от воды.