С того вечера, как я передал Наире нашего иномирного гостя, прошло ровно трое суток. Дни эти выдались до неприличия тихими. Черный туман в Разломе лежал смирно, не бурлил и не плевался чудовищами. Я наконец смог нормально выспаться, спина перестала ныть при каждом шаге, а в голове прояснилось.

Каждое утро я вставал, заваривал чай и топал к соседке. У-ук встречал меня у порога, прыгал на ботинки и требовал колбасу. Я усаживал его на кухонный стол, разматывал бинт и осматривал рану. Заживала она быстро. Я пару раз пустил в ход свой навык исцеления, пока Наира отворачивалась к плите, и от дырки в лапе остался только розовый рубец.

Официально я ходил проверять лапку, а на деле проверял заодно и саму Наиру, потому что жизнь с маленьким иномирным почемучкой кого хочешь до седых волос доведет, хоть эльфа, хоть человека.

Сам я тоже не плошал. Прикладывал ладони к собственной шее, когда была возможность. Багровые отпечатки чужих пальцев, которые еще недавно горели огнем при каждом глотке, сошли на нет. Кожа посветлела, резь исчезла окончательно. И Наира это явно видела. Она разливала травяной отвар по кружкам, переводила взгляд на мою чистую шею, чуть прищуривалась, но молчала.

А у меня, кроме чаепитий имелось одно незаконченное дело. Долг платежом красен, особенно если долг этот перед стаей Волков Мрака. Я пообещал вожаку очистить лес от браконьерского железа, и слово свое собирался держать. В один из прошедших дней я снял со стены в мастерской, что соседствовала с комнатой с боекомплектом, тяжелые кусачки по металлу, сунул за пояс монтировку и вышел в тайгу.

Искать силки — наука особая. Человек с ружьем ходит широко, топчет наст, ломает ветки. А петельщик крадется звериной тропой, ищет узкие места, где кусты сходятся плотно. Я шел неспешно. Мороз пощипывал щеки, снег скрипел под рифленой подошвой. Вскоре глаз зацепился за надломленную ветку ольхи. Я свернул в заросли, раздвинул колючие кусты перчатками и присел на корточки.

Стальной тросик висел между двумя стволиками, сливаясь с серой корой. Грамотно поставлено, на уровне волчьей шеи. Я стянул правую перчатку, ухватил ледяной металл голыми пальцами, ощутив, как холод сразу впился в кожу. Свободной рукой я подвел губки кусачек под узел и навалился всем весом на ручки. Инструмент щелкнул, сталь сухо хрустнула, и петля упала в сугроб.

Дальше пошел самый тяжелый труд. Браконьеры вбивают крепежные колышки глубоко, чтобы зверь не вырвал. Земля промерзла на добрую пядь. Я достал монтировку, загнал ее под мерзлую деревяшку и нажал. Дерево скрипнуло, но не поддалось. Пришлось упереться ботинком в корень и рвануть изо всех сил. И на этот раз удалось. Хрустнув, колышек вышел из земли с хрустом. Я сунул кусок троса в пустой мешок за спиной и пошел дальше.

К полудню мешок оттягивал плечи. Я нашел и снял еще семь петель. Две из них оказались старыми и ржавыми, порванными кем-то сильным. Остальные ждали свежей крови. Мышцы рук гудели от постоянного напряжения, под курткой скопилась липкая испарина. На правой руке я счесал костяшки о мерзлую кору, когда кусачки сорвались с толстого крепежа. Ранки саднили сквозь ткань перчатки, но останавливаться я не собирался, поскольку дал слово, а обещания привык выполнять.

Самую мерзкую находку я обнаружил у старого медвежьего брода, где ручей не замерзал даже в лютые холода. Снег здесь был истоптан, а в центре прогалины торчала цепь, примотанная к толстой сосне. На конце цепи лежал капкан. Здоровенный, с зубьями размером с мой палец. Живодеры поставили его на крупного зверя. Может, на того же Мишу или кабана-реликта.

Капкан был захлопнут. Видать, сработал вхолостую, потому что ни следов крови, ни уж тем более отгрызенных лап рядом не было. Я подошел ближе, пнул тяжелую железяку носком ботинка. Она глухо звякнула. Тащить такую дуру на себе до бункера у меня не было ни малейшего желания — вес там был добрых килограмм пятнадцать.

Я скинул мешок в снег, перехватил монтировку поудобнее и просунул плоский конец между стальными дугами. Навалился грудью на длинный рычаг. Пружина заскрипела, металл застонал. В висках застучала кровь от натуги. Я надавил сильнее, открывая зазор, затем всунул кусачки и перекусил спусковой механизм. Раздался громкий треск, пружина вылетела в кусты, а страшные челюсти разошлись в стороны. Железка превратилась в лом. Если кому-то и вздумается его прийти и взвести вновь, то уже не получится.

Выпрямился я уже на дрожащих ногах, утирая лоб рукавом куртки. Дыхание со свистом вырывалось из легких, костяшки на правой руке щипало от мороза и ссадин. Я закинул потяжелевший мешок с тросами на плечо и оглядел просеку. Теперь тут было чисто, и ни один молодой волчонок или другой четверолапый житель не станет новой жертвой.

* * *

Утром следующего дня со стороны имперского тракта донесся натужный гул. Я сидел на кухне, допивая остывший чай, и прислушался. Звенела посуда в шкафчике, пол под ногами едва заметно вибрировал. Я накинул куртку, вышел на крыльцо и прищурился от яркого солнца. Из-за заснеженных елей вынырнул казенный грузовой гравиход. Тяжелая машина подняла тучу снежной пыли, развернулась над расчищенной площадкой и мягко осела на наст.

Металлическая дверца со скрипом отворилась. Курьер в форменном тулупе спрыгнул на землю, выдохнув густое облако пара. Парень подошел к крыльцу и протянул мне пластиковый планшет с накладной. Я стянул рукавицу и поставил кривую подпись. В прошлой жизни я расписывался в таких путевых листах сотни раз, принимая дрова или комбикорм, и ностальгия накатила знакомой волной.

Следом мы вдвоем принялись выгружать заказ. Курьер подавал с борта, а я принимал. Три пузатых мешка легли на снег. Под конец парень вытащил из кузова узкую длинную коробку, наглухо замотанную в плотную черную пленку. Я кивнул курьеру на прощание, дождался, пока гравиход взмоет вверх и скроется за верхушками деревьев, после чего занес коробку в тамбур. Ей предстояло дожидаться своего часа.

А вот мешки ждала иная судьба. Я уложил их на свой видавший виды гравиборд, примотал багажными стяжками, после чего встал на корму и направил доску в чащу.

Набравшись опыта и устав щуриться, я прекратил ездить без очков, и в этот раз напялил их первым делом. И теперь ледяной ветер хоть и обжигал щеки да пробирался под воротник куртки, но глаза не слезились, и дорогу впереди я видел отчетливо.

До места пропажи имперского конвоя на загруженной доске я добрался за минут двадцать. Я лавировал между вековыми стволами, вдыхая густой смолистый дух еловой хвои. Лес проплывал мимо серыми и белыми пятнами. Вскоре доска вынесла меня на широкую поляну, где столичные ученые растоптали зимние схроны пушистых прыгунов.

Я заглушил двигатель, слез с доски в разворошенный снег, после чего, сложив ладони рупором, набрал в грудь побольше воздуха и выдал длинный заливистый свист. Звук разнесся по промерзшему лесу, отражаясь от стволов. Первые несколько минут ничего не происходило. Я топтался на месте, разгоняя застоявшуюся кровь, растирал озябшие ладони и прислушивался. Желудок недовольно буркнул, напомнив о пропущенном обеде.

Вскоре снежная корка неподалеку едва слышно хрустнула. Из-под вывернутого соснового корня показалась острая серая мордочка, за ней еще одна. Ветви ближайшего кустарника зашевелились, скинули белый налет, и на поляну со всех сторон начали стягиваться пушистые прыгуны. Их набралось добрых три десятка. Зверьки замерли в пяти шагах от меня, встали столбиками и задвигали влажными носами.

Я вытащил из ножен охотничий нож и с шуршащим звуком распорол плотную мешковину первого тюка, а следом двух остальных. Морозный воздух тут же наполнился сладковатым духом сушеных яблок и колотых лесных орехов. И что тут говорить — у меня от этих ароматов аж у самого во рту слюна собралась. Тут бы медку баночку, чайник поставить с травками, костерок разжечь, да как сесть на пенек и начать это все добро лопать, ммм… не жизнь, а сказка.

— Налетай, братва, — произнес я вслух, отступая на шаг.

Прыгуны запищали наперебой. Серая пушистая волна хлынула к моим ногам, мелкие коготки заскребли по коже ботинок. Зверьки облепили мешки, толкаясь и радостно тявкая. Я опустился на колени прямо в снег, зачерпнув горсть орехов голыми руками, и принялся сыпать их в расчищенные ямки под корнями.

Один, самый наглый, уселся мне прямо на ботинок, ухватил передними лапками сморщенный кусок кураги и принялся торопливо жевать, двигая челюстями. Я отчетливо чувствовал тепло его крошечного тельца через ткань.

— Лопай, лопай, — я почесал его за ухом грязным пальцем.

— Шпашиба, — проплямкал он набитым ртом. — Мы уж думали, что ты забыл про нас.

Я хмыкнул.

— Забудешь тут про вас.

Работа закипела. Трудились мы сообща. Я выгребал припасы из распоротых мешков, а серая братия таскала их в глубокие норы, набивая защечные мешки до полного отказа.

Провозился я с ними около часа. Спина затекла, колени промокли насквозь. Поднявшись на ноги, я уперся кулаками в поясницу и с силой прогнулся назад. Позвонки хрустнули так, что ближние прыгуны испуганно прижали уши. Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони и, осмотрев поляну, остался доволен. Мешки опустели, схроны под корнями были забиты под завязку, а значило это одно — зиму эта колония теперь точно переживет.

От вида счастливых морд в груди стало тепло, а улыбка непроизвольно расползлась по лицу, и я просто стоял столбом, не желая отводить взгляда от довольно пищащих прыгунов, которые скакали над поляной, как заведенные, перекрикивались и хомячили запасы.

Как минимум два долга, которые у меня висели, я вернул как и обещал. И, естественно, заработал авторитет и доверие у местных жителей, потому что иначе егерю в лесу делать нечего.

Свернув пустую мешковину в рулоны, я сунул их под крепежи, после чего вскочил на гравиборд и под одобрительное улюлюканье, пищание и свист отправился к бункеру.

Какое-то время небольшая стайка прыгунов следовала за мной, скача по веткам, но затем они, видимо умаявшись, ну или решив, что проводили достаточно, отстали.

А я ехал домой и улыбался.

Дорога до соседского бункера заняла сущие пустяки. Я заскочил на свой участок только затем, чтобы забрать подарок. Гравиборд затормозил у знакомого бетонного крыльца, где я, спрыгнув, размял затекшие от долгого стояния колени, а черную коробку аккуратно прислонил к стене прямо в сугробе. Пускай пока тут полежит.

Я постоял возле нее секунду-другую, придерживая ладонью гладкую пленку. Признаться, еще утром коробка эта лежала у меня в тамбуре и считалась моей. Свое решение я знал твердо: старую доску отдам, новую себе оставлю. Обкатанная, проверенная, чего еще надо. А пока вез мешки прыгунам, пока смотрел, как мелюзга таскает орехи по норкам, что-то у меня внутри перевернулось. Вспомнился дед. Он всегда дарил лучшее из того, что имел. Мне на двенадцать лет отдал свой охотничий нож с рукоятью из слоновой кости, с которым сам полжизни отходил. Я тогда спросил, мол, дед, а сам-то как же. А он хмыкнул и говорит, дареное от сердца отрывают, иначе это не подарок, а обноски. Вот и весь сказ. Стыдно мне стало перед самим собой, вот что. Семьдесят лет прожил, а чуть не сжадничал перед девкой, которая меня с того света вытащила.

Я поднялся по ступенькам и постучал костяшками в толстый металл двери.

Засов клацнул, створка подалась внутрь. Из тамбура пахнуло домашним теплом и сушеным чабрецом. Я перешагнул порог, стянул промерзшую куртку и повесил ее на железный крючок. Не успел я толком разуться, как из кухни вылетел мохнатый ураган.

У-ук с разбегу затормозил у моих ног, царапнув линолеум коготками, и задрал мордочку.

— Бесшерстный пришел! — запищал он, хлопая розовыми ушами. — А у Бесшерстного есть колбаса? Длинноухая кашу сварила, а колбасы не дает! Говорит, лимит исчерпан! Что такое лимит? Это вкусно?

— Лимит — это когда надо знать меру, — ответил я, проходя на кухню и трепля мелкого по загривку. — А колбасы у меня нет, я налегке.

— Ну ладно, если «налегке», то давай его сюда, если съедобное! Оно вкусно?

Вот же желудок бездонный, а.

Наира, открыв створку, не стала меня ждать, а вернулась к плите. Выглядела она уставшей. Плечи опущены, под глазами тени, но продолжала хлопотать по хозяйству.

Я глядел на нее и вспоминал Нинку в первый год после рождения Игорька. Та же картина, один в один. Ходит, качается от недосыпа, а сама и пеленки развесила, и суп сварила, и полы протерла. Спросишь, устала, отвечает, ничего, справляюсь. Порода такая, что у людей, что у эльфов, видать, одна. Пока не свалится, не признается. Я тогда, дурак молодой, помощи особо не предлагал, работой оправдывался. Теперь-то знаю, что помогать надо не спросясь. Спросишь — откажется, а сделаешь молча — спасибо скажет.

Да только что сейчас помогать-то? Кружки помыть? Ну это мы можем, если пустит.

Я опустился на скрипучий табурет, обхватил горячую керамику обеими ладонями и с наслаждением сделал первый горький глоток.

— Ну, давай свою лапу, горе луковое, — позвал я мелкого.

У-ук запрыгнул на стол, уселся рядом с моей кружкой и послушно протянул конечность. Я размотал бинт и, ощупав в очередной раз, остался доволен результатом.

Игорек в детстве коленки сбивал так, что живого места не было, и Нинка каждый раз причитала, а я ей говорил, до свадьбы заживет. И заживало ведь. А тут дырка от копья была такая, что палец пролезал, и на тебе, рубец уже пушком зарастает. То ли природа его иномирная такая живучая, то ли мое «Исцеление» постаралось. Скорее всего и то, и другое разом.

Я почесал мелкого за ухом, и он довольно зажмурился.

— Зажило как на собаке, — сообщил я Наире, откладывая бинт. — Завтра можно уже не перевязывать.

— Слава Лесной Матери, — эльфийка присела напротив и отпила из своей кружки. — А то он мне весь запас мази извел. И мазь это еще полбеды. Ты бы видел, что он сегодня утром с клубками пряжи устроил.

— Виноват! Исправлюсь! — тут же встрял У-ук, переминаясь на столешнице. — Дайте колбасу для закрепления результата!

— Ишь ты, для закрепления, — хмыкнул я. — Слова-то какие выучил. Тебя послушать, так ты не хулиган, а прямо доктор наук.

Я допил чай, поставил пустую кружку на стол и поднялся. Сердце у меня застучало чуть чаще обычного, и я сам себе подивился. Ну дед, ну даешь. Подарки дарить волнуешься, ровно пацан на первом свидании. А с другой стороны, когда я в последний раз кому-то подарок дарил вот так, от души, не по календарю? Нинке на восьмое марта духи брал какие продавщица посоветует. Игорьку на дни рождения деньги в конверте совал… тьфу, вспомнить противно. А чтобы вот так, с выдумкой, с сюрпризом, это ж, почитай, с молодости не было.

— Так, мелочь пузатая, — я погрозил У-уку пальцем. — Сиди на столе ровно пять минут и никуда не дергайся. Это приказ. Спрыгнешь, и колбасы в этом доме больше никогда не увидишь. Ни в том, ни в этом. Понял?

Малыш округлил глаза, прижал уши к затылку и замер, уставившись в стену. Угроза сработала безотказно.

Я обошел стол и встал за спиной Наиры. Она непонимающе обернулась, но я наклонился и мягко положил шершавые ладони ей на глаза. Кожа ее оказалась прохладной, а от волос едва уловимо пахло хвоей и чабрецом. Ресницы удивленно дрогнули под моими пальцами.

— Эй, ты чего удумал? — она попыталась дернуться, но я аккуратно удержал руки на ее лице.

— Тихо, не подглядывай. Вставай и иди за мной.

— Егор, не выдумывай, у тебя в чае никаких грибов не было, чтобы ты чудил. Что случилось?

— Вставай-вставай. Доверься мне. У меня для тебя сюрприз.

Эльфийка неуверенно поднялась со стула. Я осторожно направил ее за плечи, продолжая закрывать обзор ладонями. Мы прошли кухню, затем миновали узкий коридор. Ступала она мелко, шаркая подошвами по линолеуму, и лопатки ее напряженно двигались под тонкой тканью домашней майки. А ведь доверяет. Снайпер, дозорная, три года у Разлома, любого чужака положит с километра. А тут идет вслепую куда ведут, и только ворчит для порядка. Такое доверие дорогого стоит, и заработать ой как тяжело.

В тамбуре я свободной рукой накинул на нее теплую куртку прямо поверх домашней одежды и толкнул входную дверь плечом.

Я вывел Наиру на крыльцо. Она поежилась от ледяного воздуха, и я остановил ее на самом краю верхней ступеньки. Снег хрустнул под нашими ботинками. Я отнял руки от ее лица и сделал шаг назад.

Наира часто заморгала, привыкая к дневному свету после полумрака бункера. Глаза ее заслезились от бьющего в лицо ледяного ветра. Она повела плечами под накинутой курткой, оглядела пустую поляну перед крыльцом и наконец опустила взгляд.

У нижней ступеньки, наполовину уйдя в сугроб, стояла прислоненная к бетонной стене длинная черная коробка в плотной транспортировочной пленке.

Я переступил с ноги на ногу и засунул озябшие руки глубоко в карманы штанов.

— Что это? — спросила она, разглядывая черный прямоугольник.

— Подарок.

Наира подняла на меня глаза. Брови поползли вверх, на лбу собрались тонкие морщинки. Она снова посмотрела на коробку, затем перевела взгляд на мое лицо.

— Подарок? Кому?

Я нарочито медленно повернул голову влево и оглядел пустую просеку. Затем вправо, изучая темные стволы заснеженных елей. Потянул носом холодный воздух, от которого защекотало в ноздрях, и вернул взгляд на эльфийку.

— А ты видишь тут кого-то еще, кроме нас?

Наира тоже осмотрелась.

— М-м-м… нет…

— Делаем вывод, — я мягко улыбнулся.

Снег скрипнул под ее ботинками. Наира недоверчиво спустилась по бетонным ступеням, подошла к стене и присела на корточки. Я стоял на крыльце и слышал собственный пульс. Сглотнул вязкую слюну и сосредоточился.

Ты смотри, Егор Дмитропалыч, так и инфаркт схлопочешь в двадцать с копейками. А если бы в старом теле так волновался, то уже бы реанимобиль заказывать точно пришлось. Или катафалк.

Эльфийка протянула руку и тронула гладкую пленку кончиками пальцев. Нашла стык, подцепила край ногтем и потянула. Плотный полиэтилен не поддавался. Она нахмурилась, ухватилась второй рукой и рванула сильнее. Пленка с треском лопнула. В морозный воздух волной ушел резкий запах заводской смазки, нового пластика и металла.

Наира замерла на секунду.

Пальцы заработали с удвоенной силой. Она рвала черную обертку и отбрасывала куски пленки прямо в снег. Дыхание участилось, срываясь изо рта короткими белыми облачками. Разорвав последний слой плотного картона, она откинула крышку.

Внутри лежал новейший армейский гравиборд. Матовый темный корпус, свежая антискользящая лента, мощные турбины по краям. Точно как я и просил у СоВы. Самая последняя и навороченная модель.

Наира провела голой ладонью по холодному металлу. Поднялась на ноги, ухватив тяжелую доску за края, и вытащила ее из коробки.

Я ждал.

Дозорная и снайпер исчезла в одно мгновение. Наира издала такой писк, что у меня заложило уши. Она подпрыгнула на месте, прямо в глубоком снегу, прижимая ледяную доску к груди. Лицо ее осветилось так, что у меня в животе разлилось обжигающее тепло. Она счастливо смеялась, разглядывая матовые борта, гладила турбины и снова пищала, притопывая ботинками по насту.

Я стоял на верхней ступеньке, прятал руки в карманах и улыбался. Улыбался так широко, что кожа на обветренных скулах натянулась до предела. Усталость этих дней, Лешрак, караулы, бой — вся эта гора разом будто свалилась с плеч. Ради таких моментов и стоит жить. Ради звонкого смеха и горящих глаз.

Наира замерла. Прижала гравиборд к животу и повернулась ко мне. Глаза сияли, щеки горели густым румянцем.

Снег захрустел под ее подошвами. Она сделала быстрый шаг к крыльцу. Затем еще один.

Наира подалась вперед, не выпуская тяжелой доски из рук, приподнялась на носочках и поцеловала меня в губы.