На обход я вышел ближе к полудню, когда вернулся от Наиры. Я прошел контрольные точки и проверил датчики на просеке. С крайней турели смахнул рукавицей снежную шапку. Пальцы замерзли, и я отогревал их дыханием прямо на ходу.

Чужих следов я в своем квадрате не нашел. Зайцы натоптали у молодого осинника, сорока проорала мне сверху, что ей не терпится, когда уже придет весна, и на этом новости кончились. Такие обходы я люблю больше всего — когда отдежурил спокойно, никого не подстрелил и сам цел. Что еще дозорному для счастья надо?

Домой я вернулся через пару часов. В бункере было тихо. Ни топота, ни грохота кастрюль, ни вопросов очередями. Ночес дрых на кресле, и на мое явление отреагировал, дрогнув ухом. Я разулся, поставил чайник и пошел переодеваться в домашнее.

Чуть погодя, отогревшись чаем с бутербродом, я, шаркая тапочками, добрался до игровой, где сел за стол, стряхнув крошки с пальцев и открыл ноутбук.

Серый значок ждал меня в углу экрана. Я набрал пароль и застучал по клавишам.

«Живой? Как обстановка?»

Ответ пришел почти сразу, словно СоВа от монитора не отлипал ни на минуту. А может, у него работа такая, да еще и удаленная, где у него никто не стоит над душой, и он спокойно может держать чат открытым.

«Живой. Про налет знаю. Третий день копаю, кто устроил. Пока глухо».

Я отхлебнул чаю и напечатал.

«Есть информация из достоверного источника, что это отдел по борьбе с контрабандой. Канцелярские, сто процентов. Больше ничего».

Курсор помигал с полминуты.

«Интересно, но и вполне ожидаемо. Я подозревал что наших, что остроухих. Но основной вопрос в другом: КТО КОНКРЕТНО и для чего».

Источник свой я называть не собирался даже ему. Меньше знаешь — крепче спишь, это правило в нашем деле работает в обе стороны.

«Без понятия. Знаю только ведомство. Будь осторожнее. И еще. Поговори с эльфами. Что у них сейчас с лекарствами, какая обстановка. Может, есть смысл перенести поставку в другое место, потому что их командир крайний раз выглядел очень… не очень, в общем.»

«Принял. Обсужу»

Я откинулся на спинку стула. Дело вроде было закончено, пальцы уже потянулись закрыть крышку. И тут на ум пришла идея.

«И еще вопрос. Есть возможность поставить новую гравидоску?»

«Зачем тебе вторая?» — тут же напечатал СоВа.

«Эту сломал, когда сваливал от реликта»

«Да-да. Другому расскажешь. Модель новую увидел, небось».

Я почесал затылок и хмыкнул в пустой комнате. Ну… не говорить же ему, что я собираюсь подарить старую доску соседке, которая от них тащится и пищит от восторга?

«Да. Хочу новую»

«Ахаха. Так и знал. Сделаем. Для поставки напишем, что старая накрылась. Как будет информация по заказчикам, дам знать. Будь на связи».

Значок мигнул и погас. Я свернул чат, оставив крышку открытой.

— Наконец-то тут тихо, — раздался голос Бу. — Восторг.

Я невольно хохотнул.

— И не говори. Даже интересно, как там у Наиры сейчас дела.

* * *

Снег скрипел под подошвами армейских ботинок. Наира остановилась посреди просеки, перехватила ремень винтовки и выдохнула облако пара. Мороз щипал щеки и лез под воротник. Обход шел своим чередом, если бы не одно мелкое и до крайности суетливое обстоятельство.

— Стой! Не лезь на сосну!

У-ук висел на нижней ветке вверх тормашками, зацепившись задними лапками за смолистую кору. Розовые уши свисали вниз, кожаный нос дергался и ловил запахи.

— Слезь немедленно, шею свернешь! — Наира шагнула к дереву. Икры за день налились тяжестью.

Малыш разжал коготки, шлепнулся в сугроб, тут же выскочил и отряхнулся по-собачьи, обдав лицо эльфийки мелкими льдинками. Наира вздохнула и поправила съехавший капюшон.

Прошли еще полсотни метров вдоль сигнальной нити. Тайга спала, не издавая ни звука, заставляя вслушиваться в окружение еще тщательнее. Но для У-ука эта тишина не имела значения, потому что он находил себе занятие каждую секунду.

— Выплюнь! Не грызи можжевельник, желудок испортишь! — она сделала выпад, пытаясь ухватить мелкого за шкирку, но пальцы поймали морозный воздух.

Куст лишился доброй половины нижних веток. Малыш прожевал колючую зелень, сморщил мордочку, фыркнул и выплюнул кашицу под ноги. Уши его встали торчком. На соседнем стволе мелькнул рыжий хвост.

— Иди сюда! Оставь белку в покое! — голос сорвался на хрип.

Горло саднило от ледяного воздуха и окриков. У-ук сделал три скачка по земле, провалился по самые уши, чихнул и потерял к белке всякий интерес. Подбежал, потерся о голенище сапога и задрал мордочку. Наира потерла виски, ощущая подступающую мигрень. Стеречь границу Разлома оказалось куда проще, чем пасти иномирного ребенка.

Маршрут закончили благополучно. Датчики стояли на местах, чужих следов не попалось, лес вел себя смирно.

Навалившись всем весом, Наира отперла дверь и ввалилась в тамбур, после чего дожала створку плечом до щелчка засова. Внутри пахло сухими травами и нагретым радиатором. Тепло покалывало замерзшие щеки.

Она стащила куртку, убрала винтовку в шкаф и стянула ботинки, ощущая, как ступни отозвались гудением. У-ук уже сидел на кухонном столе, сложив лапки, и смотрел на нее во все свои карие глазищи. Нос его подрагивал.

Наира достала из навесного шкафчика обещанную палку копченой колбасы и положила перед малышом.

— Вуть! — издал чубрик неоднозначный звук, который скорее всего был звуком искреннего восторга.

Дальше все заняло несколько секунд. Мелкий работал челюстями с такой скоростью, что края палки таяли на глазах. Мясо, жир, бечевка, целлофановая обертка… Все. Наира сглотнула, глядя на пустые ладошки. Желудок у этого существа жил по каким-то своим законам.

Она оперлась ладонями о столешницу.

— Мне надо отойти по делам.

У-ук склонил голову набок, развел уши в стороны и вопросительно пискнул. Ни единого слова он не понял. Наира нахмурилась и вспомнила, как налаживала первое общение с Бу. Тогда выручали простые жесты.

Она ткнула пальцем себе в грудь.

— Если понимаешь меня, кивни вот так.

И медленно, старательно покивала.

— Понимаешь?

У-ук замер на долю секунды и часто-часто закивал, в точности скопировав движение.

— Отлично, — Наира всплеснула руками и сама не заметила, как заулыбалась. — Значит, смотри. Я отойду на пару часов. Вернусь, и если ты тут ничего не сломаешь, ничего не сгрызешь и не обоссышь мне углы… то получишь еще колбасу. Понял? Кол-ба-су.

Она снова медленно кивнула.

У-ук подпрыгнул на столешнице. Глаза загорелись, хвостик заходил из стороны в сторону, закивал он всем телом.

— У! У! У! — запищал малыш.

Для него эти звуки означали высшую степень радости и полное согласие на мясную сделку. Наира перевода не знала. Она увидела утвердительный кивок и позволила себе успокоиться.

— Хорошо. Договорились.

В прихожей она натянула через голову теплый свитер, влезла обратно в ботинки и накинула куртку с глубоким капюшоном. Оружие брать не стала. Плечо, привычное к жесткому ремню, сразу стало непривычно легким. Наира повернула скрипучий штурвал и вышла в лесные сумерки.

Наира шагала по только известной ей тропе, присыпанной снегом, уходя от основных дорог своего сектора. С каждым километром деревья становились выше, подлесок гуще. И чем дальше она шла, тем выше приходилось поднимать ноги, проваливаясь все глубже в сугробы.

Темнело быстро. Эти глухие места она знала с закрытыми глазами и шла уверенно. Через час тяжелой ходьбы впереди открылся просвет.

Скрытую поляну укрывал ровный слой снега. В центре высились руины. Замшелые камни в замерзшем инее, обломки колонн. Поодаль лежали поваленные плиты с истертыми рунами. Лучше всего сохранился старый алтарь Лесной Матери — широкий гранитный монолит, наполовину ушедший в промерзшую землю.

Наира остановилась у края поляны и перевела дух. Под свитером по позвоночнику текли капли пота. Она подошла к алтарю вплотную, стянула рукавицы и достала из внутреннего кармана огниво. Пальцы на морозе быстро одеревенели. Сухой скрежет прозвучал в полной тишине, искра упала на фитиль в каменной чаше. Потом во вторую.

Две лампады загорелись, освещая небольшие клочки пространства оранжевым светом. Запахло горелым маслом. Крошечный огонь чуть отогрел окоченевшие руки.

Наира прошлась по всему периметру, пока не зажгла каждую из лампад, которых было десять штук.

Затем эльфийка отступила на пять шагов и опустила капюшон на плечи. Ветер мазнул по заостренным ушам, кожа пошла мурашками.

Наира закрыла глаза, выровняла дыхание и сделала первый шаг.

Танец был древним. Никто в резервациях уже не помнил его назначения, кроме самых старых затворников-жрецов. Тело перетекало из одной позы в другую. Бедра держали равновесие на скользком снегу, руки вычерчивали в морозном воздухе строгие узоры. Она переступала с носка на пятку, кружилась. Клонилась к самой земле и выпрямлялась, воздевая раскрытые ладони к темнеющему небу.

Кровь побежала быстрее, разгоняя жар по всему телу. Дыхание вырывалось короткими белыми облачками. Каждый поворот отдавался тянущей болью в уставших суставах, но она не останавливалась. Рваные тени от лампад прыгали по снегу и камням, повторяя каждое ее движение.

К концу танца грудь ходила ходуном. Наира замерла на одном колене и оперлась ладонью о промерзшую землю.

И тогда это случилось снова. Пространство вокруг алтаря дрогнуло.

Воздух уплотнился, на уши легло давление, пришлось сглотнуть. Над гранитом закружилась зеленоватая пыль. Она мерцала в сумерках и собиралась в тонкие светящиеся нити. Щеки и пересохшие губы закололо. Запах горелого масла перебило другим. Густой дух весенней листвы и теплой влажной земли. Магия. Крохи древней эльфийской магии, уцелевшие в этом мире.

Наира вскочила, в два шага сократила расстояние и припала грудью к граниту.

— Ну давай же. Давай, — выдохнула она, стискивая края плиты побелевшими пальцами. — Дай мне ответ.

Она зажмурилась до рези под веками и потянулась к камню всем существом. Она пыталась уловить шепот, хоть смутную картинку. Хоть одно слово, которое укажет путь.

Зеленая пыль всколыхнулась над камнем. Нити натянулись и беззвучно лопнули.

Свечение растворилось в морозном воздухе. Давление в ушах спало, дух весенней листвы исчез, вернулась стылая сырость и хвоя. Остался дерганый свет десятка фитилей на снегу.

Наира тяжело выдохнула. Желудок стянуло горечью, в горле встал ком, мешавший вдохнуть. Пальцы разжались, руки повисли плетьми.

Сколько раз она уже пыталась? Десять? Пятьдесят? Счет своим тайным приходам сюда она давно потеряла. Каждый раз повторяла выверенные движения, стирала ноги, надеялась на крошечную подсказку в попытках узнать, что случилось с магией сорок лет назад. Понять, как ее вернуть, чтобы эльфийские леса снова расцвели, а ее народ перестал болеть из года в год.

И каждый раз все кончалось одинаково. Короткая обнадеживающая вспышка и молчание.

Мороз брал свое. Разгоряченное танцем тело остывало, под свитер лез колючий озноб. Наира подняла голову и посмотрела на пустой камень.

— Лесная Матерь, — прошептала она в темноту хвойного леса, и голос ее дрогнул. — Зачем ты обратилась ко мне, если больше ничего не говоришь?

Чаща не ответила. Только ветер зашумел в кронах, словно в насмешку сбросив за шиворот горсть снежной крошки, от чего у эльфийки тут же все тело покрылось мурашками.

* * *

Я стоял у кухонной раковины и оттирал металлической губкой присохший жирок. Наводить порядок в бункере я не очень любил, но монотонная работа разгружает голову и расставляет мысли по полочкам.

Все равно лучше, чем тягать ящики с патронами и мины, чесслово.

За спиной раздались тяжелые шаги. Линолеум скрипнул, и в дверном проеме показался Бу.

— Я улавливаю вибрации, — прогудел он ровным тоном. — В сторону бункера движется объект.

Я перекрыл кран.

— В каком смысле объект? Опять кто-то из людей пожаловал?

— Нет. Паттерн шагов указывает на животное. Оно передвигается на четырех конечностях. Вес небольшой, скорость низкая, шаг неровный.

Раз животное, да еще мелкое, автомат можно не брать. Я бросил полотенце на столешницу, прошел в тамбур, где накинул куртку поверх тонкого свитера и отворил дверь.

В лицо ударил морозный воздух, и я сощурился. Переступил порог и глянул на утоптанный снег перед крыльцом.

Из-за ближайшего сугроба показалась белая фигура.

Лисица, которую несколько дней назад от души пнул ботинком браконьер. И видок у нее был скверный. Белая шерсть свалялась комьями и потускнела. Зверь брел, припадая на правый бок и волоча заднюю лапу, за которой по снегу тянулась борозда. Через каждые три шага она останавливалась и тяжело дышала, роняя тягучую слюну. Голова висела так низко, что нос почти касался наста.

Я спустился на ступеньку. Мороз полез под расстегнутую куртку.

— Долго ж тебя не было, — сказал я бедолаге.

Она встала в метре от моих ботинок, подняла узкую морду и посмотрела на меня мутными воспаленными глазами.

— Думала, заживет само, — голос ее голове прозвучал очень слабо. — Но что-то мне хуже и хуже.

Я вздохнул, выпустив облачко пара.

— Заходи, — я отступил в сторону и распахнул дверь пошире и глядя на ее состояние, сердце сжалось. — А хотя…

Я подошел и взял ее на руки, от чего зверек невольно и сдавлено пискнул.

Увидал бы кто из моих деревенских мужиков такое представление, диагноз поставили бы быстро и бесповоротно. Сказали бы, что Палыч заделался лесным Куклачевым. Или того хуже, в чернокнижники подался, раз диких зверей в дом пускает, разговоры с ними разговаривает да лечить собирается.

Я пронес гостью на кухню, где в тепле от ее шерсти сразу потянуло псиной.

— Ложись и не дергайся, — я опустил ее на столешницу, после чего положил руки на живот. Она послушно распласталась на боку, задышала часто и мелко, закрылв глаза. — Ну, давай-ка посмотрим, что тут у тебя, — пальцы принялись сразу пальпировать поврежденное место.

Даже через плотный мех ладони ощутили нехороший жар.

Я провел кончиками пальцев вдоль ребер, туда, куда пришелся удар живодера. Кости прощупывались плохо из-за припухлости, но одно я понял точно. Лису лихорадило так, что тело ее мелко тряслось под моими руками.

Сломанные ребра срастаться явно не спешили. Видать, осколок кости повредил внутренние ткани, и теперь там шло не то сильное воспаление, не то зрел абсцесс. Дело дрянь.

— Мне надо померить твою температуру, — я отошел к навесному шкафчику с походной аптечкой. — Будет немного неприятно, ты не бойся.

Я достал электронный градусник в пластиковом футляре и баночку вазелина.

— Мне уже нечего бояться, — глухо отозвалась лиса, даже глаз не открыв. Бок ее вздымался часто и прерывисто. — Я пришла потому, что либо так, либо помирать. Лежишь в норе, а холод изнутри грызет.

Я кивнул, хотя она этого и не видела. Намазал кончик прибора, подошел к столу и мягко приподнял ей хвост. Мерить температуру животным — дело сугубо утилитарное, я таких процедур в свое время насмотрелся — собакам так делают сплошь и рядом. Лисица дернула ушами, стерпела и тихонько заскулила сквозь зубы.

— Терпи, сейчас запищит, — пробормотал я.

Время тянулось медленно. Я отсчитывал по настенным часам долгие три минуты. Воздух на кухне отяжелел от запаха больного зверя. Наконец прибор издал тройной писк. Я вытащил его, протер салфеткой и глянул на серый экранчик.

Сорок один и пять десятых по Цельсию.

Цифры сомнений не оставляли. Человека с такой температурой кладут в реанимацию, а у дикого зверя это верный знак, что организм сдает последние позиции. Перевязками и мазями тут уже не поможешь.

Я отложил градусник, шагнул к столу и положил обе ладони на горячий вздымающийся бок.

Исцеление.

Навык второго уровня сработал иначе, чем раньше. Пальцы окутало мягкое свечение. Тепло просачивалось сквозь свалявшуюся шерсть и уходило глубоко под кожу зверя, туда, где воспаленная плоть боролась с подступающей смертью.

Лисица распахнула глаза и дернула головой.

— Что… что это?.. — выдохнула она.

— Лежи пока и не дергайся, — строго осадил я, удерживая ладони на ребрах. Жар под пальцами медленно, но верно спадал. — У тебя ребра сломаны, и вряд ли они быстро срастутся. Вообще удивительно, как ты столько протянула в таком состоянии.

Свечение погасло. Я убрал руки. На лбу выступила испарина.

Лисица потянула носом воздух, пошевелила ушами и приподняла голову. Мутная пелена в глазах рассеялась.

— Я… я чувствую себя лучше, — она села на столе и осторожно переступила передними лапами. — Боль не такая сильная. И дышать легче стало.

— Так и должно быть, — я оперся бедром о столешницу и сложил руки на груди. — Но послушай меня внимательно. Этого мало. Одним разом тут не обойтись. Инфекцию я, конечно, придушил, да кости так быстро не склеишь. Приходи через шесть часов на повторное лечение, либо оставайся пока тут, в тепле.

— Спусти меня, будь добр, егерь.

Я аккуратно поднял животинку, после чего поставил на лапы.

Лисица отряхнулась, пригладила шерсть языком там, где я держал, и упрямо мотнула острой мордочкой.

— Нет, мне надо домой. Детеныши там одни сидят. У нас схрон теплый, продержимся. Лучше приду позже. Не знаю, что такое эти твои шесть часов, но как светлее станет, могу прийти.

Спорить с диким зверем, у которого в норе выводок, дело гиблое. Материнский инстинкт перевесит любые доводы.

— Отлично, — согласился я. — С восходом солнца приходи. Будет самое то.

Я проводил ее до выхода, открыл дверь, и выпустил лису на бетонное крыльцо, где она обернулась, коротко тявкнула на прощание и посеменила к лесу. Шаг ее стал заметно бодрее. Она еще прихрамывала, но лапу уже не волочила, и спину держала куда ровнее.

Я стоял в открытых дверях и смотрел, как белый силуэт сливается с сугробами, пока лиса совсем не пропала в кустарнике.

— Каково это, владеть системой, Егор? — раздался за спиной ровный гудящий голос.

Я даже не вздрогнул. Привык уже к его бесшумным появлениям. Взялся за холодный штурвал, потянул створку на себя и повернул засов до щелчка.

— Странно, — ответил я честно. — Очень странно.