Сколько шел разговор за стенкой, сказать не берусь. В темноте и напряжении время тянется невероятно долго и мучительно. Я сидел, вжавшись спиной в бетон, слушал изо всех сил и не мог разобрать ни единого слова. Речь не получалось разобрать. По интонациям я пытался понять, к добру там идет или к худу, и по всему выходило, что разговор шел тяжелый, но пока не было криков, стрельбы и звуков потасовки — можно не переживать.

Потом мужской голос что-то сказал в последний раз. Ему коротко ответили. Простучали тяжелые шаги, скрипнули петли, и створка с лязгом захлопнулась. Засов. Тишина.

Ушел.

Я сидел, не шевелясь еще с минуту, для верности, и только тут почуял, до чего же меня скрутило за это сидение. Спина одеревенела, ноги затекли, пальцы, которыми я придерживал У-ука, свело так, что разгибались с трудом. Я выдохнул полной грудью первый раз за все это время…

И вот тут мелкого прорвало.

— Ап… ап-п… АПЧХИ!!!

Чихнул он так, что с полки, по-моему, что-то рухнуло на пол. И звучало это так громко, словно на резиновую утку наступили со всего размаху. Я аж подскочил на месте вместе с ним.

За дверью простучали шаги, щелкнул замок, и комнату залил свет из коридора. На пороге стояла Наира.

— Ну и чего вы тут? — спросила она, привалившись плечом к косяку. — Вроде не так уж и пыльно, я недавно убиралась.

Голос ее звучал почти обычно. Почти. Я поднялся с ковра, разминая колени, и глянул на нее внимательно, благо стояла она вполоборота, и свет из коридора падал ей на лицо. Белки глаз были покрасневшие, а на скулах, там, где кожа ловила свет, едва заметно поблескивало невысохшая влага.

Плакала, значил. Наспех вытерла слезы и вышла к нам.

Я сделал свой вывод молча и вопросов задавать не стал. Не время. Есть вещи, которые из человека надо не тянуть, а дождаться, пока сами выйдут, и с эльфами, подозреваю, это правило работает также.

Мы перебрались на кухню.

— Чай будешь? — спросила она, стараясь незаметно шмыгнуть носом, но от меня этому звуку укрыться не удалось.

— Не откажусь, — отозвался я. — Может, помочь?

— Что, чайник поставить? — спросила она чуть резче обычного, глянув недобро в мою сторону, после чего осеклась и вздохнула. — Извини, я не хотела.

Я впервые видел ее такой напряженной. Мы, можно сказать, прошли уже довольно много бед вместе, начиная от моего перерождения, в котором она выхаживала это тело, заканчивая стычками с Монстро-У-уком и последним боем. И ни единого разу на ее лице не было такого разочарования и негодования одновременно.

У-ук носился по помещению кругами, но уже без прежнего галопа, обнюхивая все подряд, стеллаж, сапоги, ножки стола, словно составлял опись имущества.

Какое-то время мы молчали. Чайник шумел стал шуметь громче. Наира стояла к нему лицом и глядела куда-то сквозь стену.

— Все в порядке? — спросил я наконец.

— М? — она повернула голову не сразу, и смысл вопроса, кажется, осознала только через пару секунд. — А, да. Да, все в порядке, спасибо.

Я чуть наклонил голову, рассматривая ее.

— Ты уверена? Потому что по тебе так сразу и не скажешь. Особенно если учесть, что белки у тебя покрасневшие, а лицо такое, словно кто-то умер.

Она выдохнула, поставила кружки на стол и села напротив.

— Да уж лучше бы умер. Может, тогда бы я и жила спокойнее.

И ее прорвало. Кое-что из этого я знал и раньше, еще с той истории с рейнджерами, но теперь картина складывалась более детальная. Контракт на двадцать лет, из которых отслужила уже четыре. Еще шестнадцать стоять у Разлома, и все это время устав не дает никакого права ни одному роду с ней что-либо сделать. А после службы открыта дорога в Империю, вид на жительство, другая должность в каком-нибудь ином уезде или вообще в столице в очередном министерстве, которым нет числа.

— Вот и выходит, что я ушла сюда, чтобы спастись, а затем перееду в Империю на другую должность, — закончила она и обхватила кружку обеими ладонями.

— Звучит диковато, конечно, — сказал я честно.

Она горько хмыкнула.

— Ну, для людей, может, и дико. Для вас ждать двадцать лет — это что-то невероятное, треть жизни можно сказать. А для меня слезы. Я готова ждать и сто лет, и двести, а там, глядишь, Даздраил скопытится и перестанет преследовать меня со своей свадьбой. А может и вообще, узнав, что я теперь в империи успокоиться.

— За двести лет и империя развалиться может, — я пожал плечами. — Тут не знаешь, что будет завтра, а ты заглядываешь так далеко.

— Считай, что это расовая деформация — смотреть на такие цифры, которые вам кажутся невероятными.

Я согласно покивал. Резонно, в общем-то. Когда живешь сотнями лет, перестаешь считать какие-то жалкие десятки. Это мы, люди, каждый год бережем.

Ну… как бережем. Пока молодой, ветер в голове, гульбанишь, танцы-шманцы, девочки, учеба, работа, а потом — бац, а тебе уже восьмой десяток. И где, спрашивается, вся эта жизнь? Моргнуть не успел, а уже с палочкой ходишь, а спину радикулит простреливает.

— И чего надо было незваному гостю? — поинтересовался я.

— Предлагал прекратить противиться и вернуться домой. Мол, для меня же так будет лучше, — она презрительно фыркнула, скривив лицо. — А я не хочу домой! Не хочу обратно на деревья, в эти извечные созерцания, неспешные ленивые разговоры и бесконечные медитации и все вот это… Это скучно! Уныло до жути. Уж лучше тут сидеть на пороховой бочке, чем там в шелках, — она перевела дух. — Вот просто подумай, насколько мне отвратительна сама мысль жить с ним, раз я пошла на такие жертвы.

Я протянул руку и положил ладонь на ее руку. Она вздрогнула от неожиданности, и кончики острых ушей тронул румянец. Это был простой жест, без всякого подтекста, которым я просто хотел показать, что я рядом, что я слышу ее и понимаю, каково это — быть загнанной в угол собственным родом.

— Мне не надо представлять, — сказал я, убирая руку и отпивая чаю. — Я это прекрасно осознаю и вижу. Каждый из нас сюда пришел потому, что от чего-то бежал.

И меня самого унесло в воспоминания.

Я ведь тоже когда-то собрал вещи и уехал на север. Вот так вот взял, собрал и уехал. Зачем бежал? Отчего? Объяснял себе просто — дальше так не могу. А как «так»? Поди теперь разбери. Помню только, что в тот день, когда я впервые вышел в лес на работу, меня прежнего словно не стало. Все проблемы, заботы, городская суета остались там, за спиной, а я стал принадлежать сам себе. И это притом, что Нинку я любил по-настоящему, вот что странно. Любил, а уехал.

Потому что «так» больше не смог.

Чудная штука — жизнь. И еще чуднее иные наши решения, которым порой нет никакого разумного объяснения. Надоело все, приелось до чертиков, вот и рванул подальше от рутины и замкнутого круга. Захотелось, чтобы каждый рассвет приносил что-то новое и неизведанное.

И ведь что самое удивительное — я ни дня не жалел о том поступке.

— Егор, ты тут?

Голос Наиры выдернул меня из ностальгии так резко, что я едва не опрокинул чашку с остатками чая. Я моргнул, прогоняя наваждение, и повернул глаза на эльфийку, осознавая, что действительно «завис», уставившись в свое отражение на темном стекле окна.

— Ну… да, — ответил я неуверенно.

— Ты просто замолчал и стал смотреть в окно, словно в другой мир провалился.

Я чуть не хохотнул в голос.

Ох, дорогая моя листоухая. Знала бы ты, как недалека ты сейчас от истины. Если бы ты только знала, насколько буквально прозвучали сейчас твои слова, ты бы смотрела на меня совсем иначе. Но вслух я, конечно, ничего этого не сказал, только потер переносицу и поднялся со стула, чувствуя, как в затекших коленях щелкают суставы.

— Ладно, — произнес я, потягиваясь на носках. Развел руки в стороны, наклонился влево, вправо. Спина с плечами тут же отозвались болью, поминая мне вчерашний ультимативный навык. — Засиделся я у тебя, хозяюшка, а нам ведь еще по графику обход делать.

Наира обхватила теплую кружку обеими ладонями и уставилась на мелкого суетолога, который деловито обнюхивал ножку кухонного стола.

— А мне теперь как с этим чудом в обходы ходить? — растерянно озадачилась Наира. — Он же мне всю хату тут разнесет на мелкие щепки, пока меня не будет!

Я почесал щетину на подбородке и крепко задумался.

А ведь права она, целиком и полностью права. Оставлять мохнатого исследователя одного в запертом бункере никак нельзя. Вернется она с обхода, а иномирное дитя от скуки и любопытства вывернет наизнанку все шкафы, перебьет посуду и попробует на зуб каждый кабель, до которого дотянется. Я это дело знаю не понаслышке. У нас в деревне сосед запер как-то в избе шестимесячного щенка лайки на полдня, так тот ему за эти такой бедлам устроил… сначала весь диван разобрал на части, а затем и валенки приговорил. А щенок лайки супротив нашего У-ука это кроткий ангел.

Выходило, что надо мастерить какую-нибудь походную переноску. Сшить из старого брезента подобие рюкзака с прорезями для лап, посадить мелкого туда и таскать с собой, как городские нынче котов таскают. Дело нехитрое. Брезент у меня есть, шило с дратвой тоже, за вечер бы управился.

А можно было пойти путем попроще и постараться с ним договориться. Я, признаться, всегда за этот путь. Любая клетка, хоть железная, хоть брезентовая, работает только пока заперта. А вот если договориться, то тут никакой клетки не надо.

— Эй, У-ук, малой, ты меня слышишь? — позвал я, глядя на пушистый зад, торчащий из-под стола, и пощелкал пальцами.

— А? Бесшерстный, ты ко мне обращаешься? — он тут же выбрался, высунул мордочку и повел огромными розовыми ушами.

— К тебе, к кому ж еще, — я привалился поясницей к столешнице. — Скажи-ка мне, ты знаешь, что такое обещание и как их сдерживают?

— Не-а, — он замотал головой так, что уши захлопали по щекам. — Никаких таких обнищаний я не знаю!

— О-бе-ща-ни-е, — повторил я по слогам, стараясь говорить как можно доходчивее. — Клятва. Понимаешь смысл?

— М-м-м-м… — он уселся на линолеум, приложил крошечный палец к подбородку и закатил глаза к потолку, всем видом изображая тяжкий труд мысли. — Не-а. А что это вообще такое? Что-то съедобное, как колбаса? Мне очень нравится колбаса!

Оп-па. Вот оно, золотое зерно.

— Егор, мне не нравится, когда ты вот так улыбаешься… — растерянно сказала Наира, поежившись и отставив кружку подальше. — Жутко выглядишь, честное слово.

— Колбаса, значит, очень нравится, да? — я пропустил ее слова мимо ушей, не сводя глаз с гостя.

— Да! Колбаса это вкусно! — он запрыгал на месте, звонко стуча коготками по полу. — Хочу колбасу. Бесшерстный даст колбасу?

— А гулять по лесу любишь?

— Гулять? Фу… — он скривился всей носатой мордочкой и прижал уши к затылку. — Обычно всегда, когда я ходил гулять, на меня кто-нибудь нападал, делал бо-бо, как с лапкой, — он поднял забинтованную конечность и помахал ею для наглядности, — и затем я становился большим злюкой. А мне совершенно не нравится быть злюкой. Я тогда ничегошеньки не соображаю и постоянно прыгаю, а потом оказываюсь где-то, где никого из друзей нет. А Бесшерстный мой новый друг! Он полечил мою лапку! И колбасу дал! Колбаса вкусная!

За этим потоком детской откровенности я едва поспевал, стараясь удержать нить разговора. Начали за здравие, как у нас в народе говорится, а вышли в чистое поле с конем.

Но главное я усвоить успел. Гулять он боится, и боязнь эта обусловлена тем, что каждая прогулка кончалась болью и бегством. Вот и выходит, что лечить такое надо долгими прогулками, которые заканчиваются хорошо. Одной, второй, десятой, пока новая память не переборет старую. Ну что ж, вот и начнем сегодня первую.

— Смотри, какая штука, — произнес я, отлепляясь от столешницы, подходя к мелкому и беря его на руки. — Ты сейчас пойдешь с ушастой…

— Я не ушастая! — Наира сжала кулаки, вытянула руки по швам и звонко топнула ботинком по полу.

— Ушастая! — радостно поддакнул У-ук и рассмеялся, обдав мне лицо запахом каши с мясными обрезками. — Я тоже ушастая!

— Нет, ты ушас… — и тут я осекся на полуслове, потому что язык мой споткнулся о загвоздку, которая мне до сей поры и в голову не приходила.

Пу-пу-пу. Я стоял, переминаясь с ноги на ногу, и разглядывал пушистый комок у себя на ладонях. А кто ты у нас, собственно, такой? Мальчик? Девочка? Природа иномирная, загадочная, под хвост так просто не заглянешь, да и некультурно оно как-то, если вдуматься. У собак да кошек все понятно устроено, а тут поди разбери.

— Погоди, а у тебя имя-то свое, родное, есть? — спросил я, глядя в огромные карие глаза.

— Что такое имя? — искренне удивился он.

— Ясно, забыли. Будешь и дальше откликаться на У-ука. А теперь скажи мне, ты самец или самка?

— А это кто такие? — спросил меня чудесный зверь, забавно дергая ушами, отчего по предплечьям у меня прошелся легкий ветерок. — Бесшерстный задает какие-то очень странные вопросы, а колбасу не дает!

— Та погоди ты елозить, до колбасы еще доберемся, — я перехватил его покрепче под пухлое брюшко. — Вот смотри, у тебя ведь есть мама и папа.

— ГДЕ⁈ — он неистово завертел головой, едва не вывернувшись из моего захвата, и принялся высматривать родню по углам кухни. — Они тут⁈

— Я образно говорю.

— Сам ты образина! — возмущенно пискнул мелкий, надув щеки.

Я тяжело вздохнул и на секунду прикрыл веки. Хосподе Иисусе, дай мне сил и стариковского терпения вынести этого космического карапуза. Игоря растить было куда проще, хотя и тот в свое время жару задавал так, что мать за валидолом бегала.

— Так, слушай внимательно. Здесь ни твоей мамы, ни твоего папы нет. Здесь есть только я, Бесшерстный Егор. Усвоил? — я поставил его на стол прямо напротив себя, чтобы глаза в глаза, и внимание его не разбегалось по углам.

— Мгм, — он послушно покивал. — И что?

— В твоем родном мире есть особи, которые папы, и есть особи, которые мамы. Ты, когда станешь совсем большим, ты будешь папой или мамой?

— Папой! — воскликнул он радостно, подпрыгнув на столешнице.

Ну слава богу, хоть что-то прояснилось в этом царстве кромешного абсурда. Мужик, значит.

— Так вот. Первое — ты у нас ушастый, — продолжил я гнуть воспитательную линию. — Второе, если тебе так сильно нравится колбаса, то ты ее можешь получить. Хочешь?

— Хочу!

— Значит, тогда тебе надо будет прямо сейчас идти с Наирой гулять по лесу и никуда от нее не отходить ни на шаг. Свежий морозный воздух полезен для растущего организма. Вот вы с ней погуляете, вернетесь обратно в тепло, и тогда Наира лично даст тебе колбасу.

Глаза у малого начали расширяться до немыслимых размеров по мере того, как до него доходила вся красота предложения. Розовый рот приоткрылся, и казалось, еще секунда, и с нижней челюсти закапает прямо на чистый стол.

— Колбаса-а-а-а… — протянул он завороженно, глядя сквозь меня куда-то в свое колбасное будущее.

Я аккуратно подцепил указательным пальцем его челюсть и вернул на законное место, ощутив мягкую шерстку и влажное дыхание зверька.

— Аллё, гараж, — я пощелкал снова пальцами перед глазами, — я тебе русским языком говорю, с Наирой гулять пойдешь? Если пойдешь и будешь слушаться ее беспрекословно во всем, что она говорит, то тогда получишь колбасу. Понял уговор?

— Да! Да! Хочу колбасу! — он запрыгал пуще прежнего.

— Вот и замечательно, — я выпрямился, и в пояснице опять неприятно кольнуло. Повернулся к притихшей эльфийке. — Он тебя будет слушать беспрекословно, а ты ему за это целую палку колбасы отдашь, когда вернетесь с обхода. Договор дороже денег.

— ПАЛКУ⁈ — у Наиры глаза полезли на лоб, она подалась вперед и едва не поперхнулась воздухом. — Да на него ж в таком случае никаких припасов не напасешься! Ты знаешь, сколько нормальная копченая колбаса стоит, и как редко ее сюда завозят⁈

— Сегодня отдашь палку, а завтра посмотрим по поведению, — ответил я миролюбиво, но твердо. — Зато у тебя дома порядок останется, а дитя воздухом подышит. Собирайтесь, дозорная, служба ждет.

Про цену колбасы она мне могла бы и не рассказывать. Я человек, который застал времена, когда за такой палкой очередь с ночи занимали и по полкило в руки давали. Так что цену дефициту я знаю получше многих. Только считать тут надо иначе. Палка колбасы против целого бункера с посудой, травами и нервами дозорной — вот и вся арифметика. Дешевле сделки я в жизни не заключал.

Я смотрел, как Наира возмущенно сопит, собирая снаряжение, и как У-ук скачет вокруг ее ног в предвкушении награды, и в груди у меня растекалось тепло, которого я давненько не ощущал. Вот и вся педагогика. Любой договор и условие должно награждаться, прививая понимание, что за хорошее поведение полагается что-то приятное. Мы Игорьку за прополотые грядки мороженое сулили, дед мой мне за наколотые дрова леденцы на палочке выдавал, а теперь вот я иномирному тушканчику колбасу за прогулку назначил. Меняются миры, а рычаг остается все тот же.