Итак, общее направление дела находилось в руках Разряда и стоявших за ним Боярской думы и государя. Мы уже видели, что в Разряде был выработан общий план всего предприятия, были составлены сметы и разработаны многие технические подробности. В течение апреля и первой половины мая Разряд руководит всем ходом дела, только со второй половины мая, и то постепенно, он передает надзор и контроль тульскому штабу и воеводам отделов.
Раз установив план действий, Разряд отвечает выражениями неудовольствия на всякую попытку исполнительных органов отклониться от этого плана. Из Разряда шлют замечание кн. Г. А. Болконскому за то, что он вздумал возражать против распоряжения ставить стоячий острог по гребню вала, как предписывал наказ Разряда, упрекая его в причинении излишних тягостей посошным людям[778]. На ходатайстве Т. Боборыкина о дополнительной присылке деловцов применительно к прежним расчетам в Разряде кладут сухую резолюцию: «…засеки велено делати не по старому, засеку делать по нынешнему государеву указу и наказу…» Ив. Вельяминову, который вздумал в своей отписке пуститься в рассуждения на тему о том, что должна защищать порученная ему засека, отвечают из Москвы строгим выговором за умничанье и за то, что его чертежи не были согласны с данными ему указаниями[779].
Строгий к ошибкам и к отсутствию слепого послушания подчиненных органов Разряд далеко не был непогрешим в своих собственных расчетах: в главе о сборе деловцов приведены примеры многочисленных счетоводных промахов Разряда, болезненно отражавшихся на населении и дурно влиявших на ход дела. На неточность сведений и чертежей, сообщенных из Разряда, очень выразительно жаловался кн. Пожарский («тем голову с нас сняли».) Воеводам отдельных звеньев то и дело, как мы видели, приходилось выяснять недоразумения, возникавшие по вине Разряда. Не говоря уже об ошибках в расчетах с деловцами и ополчением, Разряд нередко в своих наказах воеводам дает неверные сведения, и распоряжения его подчас противоречивы и невыполнимы. Хрущов с Боровенской засеки пишет, что значившихся в его наказе башни и рва на месте не оказалось. Отсутствие башен, указанных в наказах Разряда, отмечают и Карамышев на Слободецкой засеке, и Колтовской на Кортосеневской. По нераспорядительности Разряда у Колтовского на звене не оказалось ни головы, ни сторожей, а засечному голове Страхову приказано было одновременно оберегать и Кортосеневскую, и Щегловскую засеки. Воеводе Полошевской засеки Потемкину пришлось выяснять путаницу в приписке к его засеке селений и т. д.
Обычно наставления Разряда воеводам не отличались сложностью и мало входили в технику дела, состоя из довольно простых указаний: «править нещадно», «править безо всякой пощады», «бить батоги нещадно» и «бить кнутом по торгом» В случаях, например, тугой высылки деловцов на черту. Впрочем, иногда, исчерпав запас угрожающей фразеологии по адресу воевод, Разряд сдавался, мирился с действительностью и шел на послабления, предписывая даже задерживать сбор, как было, например, на Кашире. Изредка Разряд расщедривался и на похвалы. Так, на отписке дедиловского воеводы была положена резолюция: «Отписать: что собрал, то добро»; или на отписках каширского и веневского воевод: «…что собрал… и то учинил добро».
Кроме руководства работами на черте, Разряд занят также мерами, направленными к охране засек, он отдает, например, распоряжение «бить кнутом и пометать на три дня в тюрьму» болховских детей боярских, ездивших через заповедный лес Дубенской засеки, накладывавших через засеки дороги и сметывавших надолобы. Такие же меры Разряд предписывает принять и против крестьян Верхоруцкой волости, производивших порухи на той же Дубенской засеке («заказ крепкой под смертною казнию»), запрещая, однако, засечному воеводе самостоятельно вмешиваться в дела, касающиеся дворцовых крестьян: сношения с администрацией дворцовых сел Разряд ведет через Большой дворец. Через Разряд же проходило решение вопросов о предании суду провинившихся воевод.
Столь же всеобъемлющий характер имела и деятельность тульского штаба. Огромное большинство резолюций Черкасского, касавшихся на поступавших в Тулу отписках нескольких десятков городовых и засечных воевод, имеют стереотипный характер: все это – простые понукания с присовокуплением некоторых вразумительных наставлений. На отписке воеводы Веркушской засеки – такая типичная резолюция: «Да и про то к нему отписать, что он такими многими людьми делает мешкотно, мошно было ему такими людьми давно отделать: из ыних мест пишут – немногими людьми делали, и засечные де, а в отделке». Обычная форма выговоров: отписать с осудом… ево дуростью учинена мешкота, не выслал (или: не сделал) для своей бездельной корысти… знатно, что по посулом», и т. д. Неудовольствие со стороны Черкасского вызывалось иногда несоблюдением формы делопроизводства. И. Вельяминов (в тот момент, когда он еще не был отдан под суд) получил выговор за то, что послал свои показания на Тулу, минуя сыщика Елизарова. Воевода Оленковской засеки кн. И. Л. Шаховской назван дураком за то, что не поставил в заголовке отписки своего имени. Но иногда и на Туле страдали забывчивостью, и адресат хлопотал о том, чтобы впредь имя его называлось в заголовках грамот Черкасского (Як. Истомин на Кцынской засеке). В мае Черкасский пугает воевод, сообщая им о том, что слух носится о злоупотреблениях администрации на засечных работах. В потребных случаях Черкасский, следуя примеру Разряда, столь же щедро отмеривает батоги и кнут[780], как это делают и на Москве. Но на Туле никогда не берут на себя решение вопросов о штрафовании или удалении провинившихся воевод и сносятся в таких случаях с Москвой[781]. Самостоятельно на Туле решают вопросы об окончательном отпуске деловцов, отделавших свои доли, о временном отпуске деловцов по домам для рабочей поры, о мерах к охране засечного леса, распоряжаются о карах за порухи в заповеди (на Малиновой и Заупской засеках), о снабжении засечных воевод бумагой. Черкасский разверстывает участки черты между засечными воеводами и воеводами отделов, расписывает селения между отдельными засеками, устанавливает порядок работ и даже разверстание долей между отдельными группами деловцов и т. д. Интереснее, но и малочисленнее чисто технические указания тульского штаба. Так, в переписке с Голицыным Черкасский входит в обсуждение вопроса о месте постановки острога на Боровенской засеке; в самом начале своего заведывания работами тульский штаб циркулярно распорядился на всех засеках делать остроги «со всех четырех сторон, смотря по месту» и т. д.
Порядок сношений засечных воевод и даже воевод отделов по поводу сбора деловцов с городовыми воеводами – даже тех городов, где они сами находились (например, кн. Пожарского с рязанским воеводой), – через Тулу был причиной промедления в течении дел, волокиты и канцелярщины; централизация неизбежно создавала и умножала переписку. Но, быть может, и нельзя было купить другой ценой единства, согласования и сцепления в таком сложном деле.
Боярин. С картины неизвестного художника
Положение воевод, заведовавших крупными отделами Засечной черты, не отличалось определенностью. Поставленные между двух огней, между московским и тульским начальством, понукаемые и оттуда и отсюда, лишенные прямой власти по отношению к местным уездным и засечным воеводам, они должны были поневоле ограничиваться усиленными канцелярскими сношениями и составлением дозоров и чертежей. Воеводам отделов пришлось быть не столько устроителями черты, сколько критиками и целителями чужих работ, лишенными непосредственной распорядительной власти. Усердные воеводы (Пожарский, Прозоровский), сами разъезжают по черте, а неряшливый Шереметев ограничивается простой перепиской и пересылкой поступавших к нему донесений засечных воевод.
Заслуженный кн. Д. М. Пожарский, принимавший дело к сердцу, не может добиться исправной высылки рязанских нетчиков и принужден жаловаться на не повинующегося ему рязанского воеводу на Тулу; за отсутствием чертежника он не в состоянии сладить с чертежом, а за опоздание с высылкой его получает выговор от Черкасского. Его попытка проявить некоторую инициативу и добиться увеличения числа деловцов на рязанских звеньях вызывает со стороны Черкасского ироническую резолюцию. Кн. С. В. Прозоровский боится самостоятельности даже в вопросе о том, куда послать вестовщиков, где выбрать место для острога и как воздействовать на нетчиков. Рязанских детей боярских, работавших на отделе Прозоровского, Черкасский снимает с работ без его ведома. Прозоровский ничего не может поделать и с двумя крупно провинившимися подчиненными ему засечными воеводами И. Вельяминовым и Т. Боборыкиным. Он устремил главное внимание на свои собственные дозоры, не раз осмотрел порученные ему звенья своими глазами и дал любопытное топографическое описание их. И. П. Шереметев оправдал на засечных работах 1638 г. свою очень неважную репутацию: обидчиво перекоряясь со своими товарищами из-за мелких местнических счетов, он не в состоянии справиться своим умом с перевозкой наряда и сообразить, где поставить стоялый острог. Не выполнив вовремя, несмотря на все понукания с Тулы, чертежа порученного ему отдела, Шереметев принужден оправдываться перед Черкасским, ссылаясь на приключения со своим коном. Не в меру осторожен и кн. И. А. Голицын, не решающийся самостоятельно отпустить отделавших свои доли малоярославских и медынских деловцов и не знающий, как ему воздействовать на неисправных воевод. Его инициатива выразилась только в заведении особых пропусков с печатями для проезда через черту. Голицын трижды объехал свой отдел, но не решился самостоятельно выбрать себе стоянку на случай татарского набега.
В ответе за ход работ на засечных звеньях был воеводы отдельных засек. Вся тяжесть административной задачи ложилась на них. Перед ними были наибольшее трудности и наибольшие искушения. В их отношении к делу можно подметить индивидуальные черты: рядом с плутами Боборыкиным, Вельяминовым, Колтовским видим усердных и деловых работников, например, В. Чевкина, кн. Г. Волконского, кн. И. Шаховского, кн. В. Болховского и особенно Ив. Благово, оставившего ряд столь выразительных отписок со своей Кцынской засеки.
Засечные воеводы производят смотры прибывшим деловцам, «розмеряют» засечное дело, т. е. разверстывают работы между деловцами, соображают размеры работ на своих участках с количеством назначенных и явившихся на их звенья деловцов, нередко предупреждая Москву и Тулу о невозможности справиться с задачей находившимися в их распоряжении силами (напр., кн. В. Болховской, кн. И. Белосельский, Ф. Зюзин), они борются с гульбой и с разбегами посохи, – о разбегах жалобы идут почти со всех звеньев, особенно с восточных, где количество деловцов было очень значительно: воюют с торговлей вином между деловцами (Вельяминов, Волынский, кн. Горчаков), хлопочут о снабжении подымовного ополчения огнестрельным оружием. Интересны многочисленные технические соображения, рассыпанные в отписках засечных воевод. Воеводы, переписывающиеся с Тулой, обсуждают вопросы о глубине и ширине рва (Бобрищев-Пушкин), «о перехватывании» дорог и стежек (Боборыкин, кн. Шаховской и др.), о ширине засечного завала (Потемкин, кн. Барятинский), о замене завалов запрудой (Благово, Рязанов), рва надолобами (Зубов), плетня острогом (В. Чевкин), о порядке укрепления ворот (Рязанов). Кн. Г. Волконский представил обстоятельные возражения против постановки стоячего острога по гребню вала и т. д.
Засечные воеводы часто в одиночку без помощников хлопочут и делают что могут на своих звеньях, растянувшихся на десятки верст. Невольная досада заставляет иной раз засечных воевод самих вмешиваться в сбор деловцов – чешутся руки! – как было на Веневе и в Лихвине вместо обращения к переписке с Тулой, но за это они получают выговоры. Нередко в отписках воевод звучит голос отчаяния, и выражается сознание бессилия что-либо сделать в условиях, в которые они поставлены. У Карамышева на засеке нет контаря и безмена, то и дело воеводы сидят без бумаги и без разбегающихся от них дьячков. «За нужу сами мораем – пишем, и то описливо и худо», – жалуется Благово. У Зюзина нет ни дьячка, ни ратных людей, ни пушкарей, ни рассыльщиков, ни стрельцов; некого и послать в уезд с отписками.
Наряду с ближайшими помощниками засечных воевод (засечные головы, приказчики и дети боярские, откомандированные в их распоряжение) у посохи были и свои выборные власти – десятские, сотские и старосты, которые являлись представителями деловцов перед воеводами, но деятельность их (кроме случаев, когда они передавали воеводам посулы) не поддается ближайшему определению. Настоящие же герои дела – это те 20 тысяч деловцов, которые работали на черте часто без хлеба и без корма для своих лошадей[782], в воде и в грязи «выше пояса»[783], принужденные забрасывать свои полевые работы, обираемые администрацией и подчас вынужденные кормиться милостыней[784].