Оглянемся теперь на сообщаемые изученной перепиской данные о характере местности, по которой проходила черта, и на итоги совершенных за лето 1638 г. работ.
Отдельные засеки восстановленной летом 1638 г. на протяжении 297 верст 929 сажен (595 верст 429 сажен по современному счету) Засечной черты были очень различны по своему топографическому характеру. Черта начиналась Вожской засекой около устья р. Вожи на поросшей кустарником и покрытой озерами и болотами пойме р. Оки. Первые звенья черты были прикрыты густым лесом и болотами, в изобилии окаймлявшими нижнее и среднее течения р. Вожи. В этом районе, обильном природными средствами защиты, не хватало только крупного дубового леса, требовавшегося на острог и надолобы. На третьем, западном, участке Вожской засеки лес редел, так что, по образному выражению воеводской отписки, «от черты до черты человека видеть», – здесь были «пущие проломы», «самые худые места» черты. В топях и болотах не было недостатка только вдоль течения р. Полной. Местами встречались рощи крупного дуба, «дубровы редкие», но в промежутках между ними было много переполянья, обнажавшего черту. Кое-где укрепления проходили здесь по таким топким местам, что деловцам приходилось работать по пояс в воде. Красносельская засека была лишена естественных защитных средств, ее прикрывали искусственными сооружениями, завалами и надолобами, что и вызвало назначение на это звено исключительно большого количества посохи (3355 чел.). Столь же опасной по отсутствию природных заграждений былая «испробитая» стежками и дорогами Почесская засека, на которой не встречалось ни озер, ни болот, ни ржавцев, – все место сухое. Не было на ней и леса: старый лес был вырублен на прежние укрепления, а молодняк еще не успел подрасти. На Оленковской засеке в заповедном лесу были «порчи многие», а на Веркушской – «и проломы, и дорога многие, и степные места, на которых сакмы татарские». Кортосеневская засека была защищена топкими речками, а проломы можно было закрыть лесом, в изобилии росшим на этом звене черты. Воевода насчитал здесь только три места, на которых лес был редок и которые требовали особых забот. Большим черным лесом была прикрыта и Щегловская засека, – ее пришлось укреплять надолобами только кое-где на полых местах, на переполянье и там, где лес выгорел. Местами надолобы на ней былп заменены острогом. Лежавшая на запад от Тулы Малиновая засека была ограждена лесом, «испробитым стежками»; по пойме р. Упы шли тронные надолобы и частик; «крепких мест, озер и болот», за исключением одного только болота около самой Упы, на этом звене не было. Заупская, Спецкая, Полошевская, Семеновская, Уляжская и Боровенская засеки были хорошо прикрыты лесом. Заупская засека местами цеплялась за р. Уну и за несколько «верхов», но вообще на всех этих звеньях озер, болот, ржавцев и топких мест было мало. Конец черты по восточную сторону р. Оки упирался в окскую пойму близ озера Сворливого и был защищен болотами и надолобами. Лежавшая по западную сторону Оки Слободецкая засека была хорошо защищена естественными преградами: большим лесом, топкими речками, колодезями и ржавцами. Почти не было прогалов и на следующей за ней Столпицкой засеке – только посредине ее был безлесный холм, на котором лесного завала сделать было не из чего. Болот на Столпицкой засеке не было, а речки были так малы и мелки, что и конный и пеший могли перебираться через них «без мотчанья». Вырубленный в прежнее время на завалы лес местами успел подняться только в «невеликое бревно». Большим черным лесом отлично была защищена половина следующей Дубенской засеки; в этом лесу к тому же встречались многие речки, и болоты, и мшары, и топкие места, и колодези, и озера. Лесную половину Дубенского звена легко было укрепить лесной сечей, но другую, безлесную ее половину пришлось заграждать земляным валом. Хорошо были прикрыты лесом и две последние засеки, Кцынская и Сенецкая, сливавшиеся с Брянским лесным массивом, на которых возможно было засечь «вал лесной без пропуску». Особенно «велик и част» был лес на Сенецкой засеке.
Клевец XVII в. (боевой топор)
Всего труднее и ответственнее была задача укрепления пропускных мест по черте, ее «ворот». В 1638 г. были укреплены, не считая Тульских укреплений, 21 ворота[785]. Кроме того, было устроено до десятка более мелких укреплении[786].
Из учета деловцов, явившихся на засеки в самое горячее для оборонительных работ время, в мае и в июне, видно, как преувеличены были соображения первоначальной сметы. На 2-м звене Вожской засеки вместо предположенных 1947 чел. работали около 1100 чел. (явилось 1240, сбежало 181), на Красносельской вместо 3355 чел. – 1877, на Почесской вместо 343 чел. – 315, на Столпицкой вместо 642 чел. – только 50 и т. д.[787]. В общем итоге число явившихся на работы деловцов едва ли значительно превысило половину сметных предположений.
Несмотря на недостаток деловцов, работы все же были окончены на большинстве засек к половине июля, а на некоторых звеньях даже в мае (Уляжская засека) и в июне (Семеновская, Слободецкая, Кцынская и Сенецкая засеки). На август работы затянулись на засеках Красносельской, Боровенской и Дубенской, и не раньше августа, вероятно, были выполнены оборонительные задачи на Малиновой и Полошевской. На Почесской и Столпицкой засеках работы шли еще и в сентябре.
Серьезных мер для обороны каждого участка черты живой силой в 1638 г. предпринято не было. Сборы подымного ополчения производились вяло, а подходившие на засеки ополченцы были плохо вооружены своим домашним «вогненным боем». «Солдат» отправили только на Оленковскую. Веркушскую, Боровенскую, Дубенскую, Кцынскую и Сенецкую засеки – всюду, кроме Боровенской засеки, в небольшом количестве. Артиллерию, кроме Тулы, видим на Вожской, Почесской, Оленковской, Веркушской, Полошевской, Уляжской, Боровенской и Слободецкой засеках. Главное внимание при распределении наряда и солдат было уделено, очевидно, левому флангу черты и опасным пролетам между Каширой и Тулой. Незначительность количества деловцов на Почесской, Оленковской и Веркушской засеках объясняется, вероятно, именно расчетом на артиллерийское вооружение этих звеньев и на живые боевые силы, стоявшие на Веневе и Туле.
Засечная черта напоминала те сказочные преграды, которые русская сказка любит бросать между своими героями и преследующей их злой силой. Но люди Древней Руси знали, что только в сказке преграды эти вырастают от взмаха полотенца или волшебного гребня, и настойчиво воздвигали и охраняли действительные преграды и укрепления, «засеки». На охрану Засечной черты они не жалели ни внимания, ни материальных средств, заботливо оберегая это дорогое средство самозащиты.
Хронологически черта была характерным продуктом XVI в.; в XVII в. ее военное значение было уже делом прошлого: набеги редко достигают ее широты, а если и достигают, то в виде разрозненных и бессильных всплесков потерявшей свою энергию волны. Настоящая оборонительная работа с 20-х годов XVII в. переносится на сотни верст далее к югу, вызывая к жизни новые оборонительные сооружения по Быстрой Сосне, между Полным Воронежем и Челновой, от Тамбова к Битюгу и далее на юг на широте Белгорода. В 30-х годах южные уезды быстро наполняются населением. В середине 30-х годов при устройстве Козловского вала кн. Д. М. Пожарский хлопотал о льготе для своих тамошних крестьян, ссылаясь на то, что в его козловской деревне «мужичонки все пришлые»[788]. В 1638 г. документы отмечают стремление елецких детей боярских уходить в новые города и «верстаться по тем городам вновь»: ельчане тянутся в Козлов, Ефремов и Орлов, откуда их даже приходится возвращать обратно по прежнему местожительству[789]. В 1630–1640 годах уездный служилый люд энергично хлопочет об официальном прекращении урочных лет, в которых все еще теплилась старая идея крестьянских переходов. Хлопоты их показательны одновременно как симптом известного насыщения южных уездов крестьянским населением и как симптом того, что рядом с поместьем мелкого служилого человека появляется и опасный для него влиятельный сосед – москвич. По мере наполнения этих уездов населением туда, естественно, передвигается и фокус оборонительных забот московского правительства.
Как возникновение черты, так и ее поддержание было символом сформировавшегося в XVI в. московского государственного и социального строя. Образование черты служило наглядным выражением в глазах всех чинов людей идеи московской государственности, по-настоящему взявшейся за оборону подвластной московскому государю территории. Самый масштаб этого дела должен был очень импонировать населению, как импонировал он и чужеземным наблюдателям. Черта как учреждение выражала тот момент в развитии московского строя, когда главное внимание влиятельных слоев населения и правительственной власти было направлено на Москву и на Замосковный край. Всем своим расположением черта говорила о стремлении закрыть подступы к центру государства: все, что лежит к югу от черты, интересует мало: важно схватиться с врагом и задержать его на шпроте Тулы и Рязани – забота, привычная еще с конца XIV в.! Силы крестьянского населения окрестных уездов, расположенных на север и на юг от черты стягиваются на оборону засек; вооруженные отряды в Рязани, Туле, Крапивне, Одоеве частью сводятся туда на время военной тревоги из южных уездов. Москва обороняет себя, свое запечье, а не своих колонистов, ушедших искать удачи на целине черноземного юга, и едва ли ежегодная военная бутафория береговой» службы могла особенно импонировать вызванному для отправления ее пронцу, михайловцу, мецнянину или воронежцу.
Связанное своей социальной программой, сложившейся около Москвы, правительство вяло и нерешительно относится к задачам наступательной политики. Упорно цепляясь за одеревенелые формы обороны, за свою оборонительную скорлупу, надеясь больше на колье ни на дубье, чем на человека, рассчитывая не разбить, а увязить врага, Москва плохо умеет поддерживать могучие силы, стоявшие в авангарде народного движения далеко на юге. Казаками Москва пользуется преимущественно для сторожевой службы, не умея их организовать и вооружить для активной борьбы с Крымом. Воспитанная веками в привычном тяготении к своему средоточию на берегах Москвы-реки, официальная Москва со взглядами, прикованными к Кремлю, подвигалась на юг неуверенно, точно пятясь: это была изнанка всепоглощающей системы московской централизации. Смысл этой политики выразительно сказался в той гневной грамоте, которой Разряд отвечал на умствования одного из засечных воевод (И. Вельяминова): «Велено тебе лесной завал учинить и в засечных воротех острог и башня поставить, и всяком крепостьми засеку укрепить для береженья всево Московского государства, а не для 9 деревень». Московское правительство с успехом могло отнести к общему направлению своей оборонительной политики то, что в 1622 г. оно сердито выговаривало своим сплоховавшим воеводам, вместо «прямого боя» с татарами укрывавшимся по крепостям и оставившим уезды на произвол набега[790].
Стихийное народное движение к «синему морю» шло неуклонно, но чрезвычайно медленно – не столько вследствие недостатка сил в самом населении, сколько вследствие неуменья и организационной косности московской правительственной политики. Оберегая свою гигантскую изгородь, свой «забор», как называл черту Рейтенфельс, свои «деревянные стены», как выразился знакомый с Геродотом англичанин Гамель, Москва хваталась за Вожу, Осетр и Упу в то время, как настоящая борьба самого населения шла уже далеко-далеко на юге. Если черта в XVII в. и содействовала колонизации, то только очень своеобразно: распугивая ютившееся вокруг нее население тяжестью посохи и сгоняя его этим дальше на юг.
Белгородская черта. XVII в.
Отношение государства, цепко и упрямо налаживавшего в своих внутренних порядках крепостной строй, к народной колонизации и ее интересам, конечно, и не могло быть прямым и открыто доброжелательным: его политика по отношению к ней неизбежно была политикой кое-как налаживаемых компромиссов. Мужицкую колонизацию правящая Москва терпела, с ней волей-неволей мирилась – и только, а когда наконец после многолетнего сомнения власть бралась за дело обороны с некоторой энергией, то стремилась скорее нагрузить эту колонизацию всей тяжестью громоздких и мало действительных средств обороны. Существование Засечной черты в тылу до известной степени даже парализовало наступательную энергию московского правительства: в XVII в. черта – не средство наступления на юг, а тормоз на этом наступлении. Народная колонизация делала свое вековое дело почти без помощи правительственных средств, и в ее авангарде по-прежнему стояла все та же бесстрашная мужицкая деревушка, которая когда-то первая встретила въезжавшего в рязанские пределы Контарини. Временами, правда, на московское правительство находили как бы периоды раздумья, и оно начинало беспокоиться об изменении приемов своей политики. В таком раздумье наблюдаем его, например, в эпоху Азовского собора. Но не собравшись решить вопроса в течение тех пяти лет, пока казаки владели Азовом, Москва предпочла вместо энергичного наступления заняться реставрацией укреплений Засечной черты[791].
Оглядываясь на оборонительную систему южного фронта Московского государства в целом, поражаешься ее растянутостью, рыхлостью и особенно несогласованностью разведочной службы с размещением московских армий. Пестрый конгломерат плохо между собою связанных оборонительных мер нуждался в уплотнении и усилении внутренней связи. Система обороны должна была приобрести и более устойчивый и более упругий характер, а это могло быть достигнуто только через сближение авангардной сторожевой службы с системой постоянных укреплений, на которых размещались боевые силы. Для этого укрепленная линия обороны и вместе линия расположения постоянных войск должна была быть передвинута далеко на юг, на широту Белгорода. Это перестроение обороны было делом уже второй половины XVII века[792].