Заключительным звеном Засечной черты на западе была Сенецкая (или Ясенецкая – Есенецкая – Осенецкая – от р. Сенеди) засека, порученная Федору Ивановичу (Беленицыну) Зюзину. Зюзин был послан на засеку 26 марта, а «доехал» до Сенецкой засеки только 16 апреля. По приезде на засечное звено он приступил к дозору. Дозор воевода предпринял, взяв с собой засечного голову, сторожей и тутошних окольных людей. Из Козельска Иван Кутузов должен был прислать к нему 6 чел. козлич детей боярских да сошных людей с Козельского уезда 246 чел. с 49 лош., но по 18 апреля у него объявился только один козлитин К. Кременецкой. «А толко, г., – доносил Зюзин в Разряд, – та Сенецкая засека делать против твоего г. наказу попрежнему, как была сделана преже сево и укреплена всякими крепостьми, и мне, х. т., теми людми, которыми указано, Козельским уездом, тое Сенецкие засеки попрежнему делать будет некем. А прежа, г., сево та Сенецкая засека, сказывают старожилцы тутошние, делана де та засека многими людми и не одним городом. А по обем, г., сторонам тое Сенецкие засеки от реки Жиздры и до Кцынской засеки вал волит лесной без пропуску, а рек, и озер, и пропашен, и сенных покосов, и полых мест нет нигде по тому валу, окроме болот, и по болотам лес же порос болшой и частой, на лошади ехать немочно, и пешой одва пройдет». На Сенецкой засеке была проездная башня с воротами, подъезды к которой были закрыты опускными колодами, «пониже ворот опускных – речка Сенеть, а через тое речку был мост 20 сажен». За речкой перед мостом тоже была колода опускная, а за ней были ворота створные, за ними следовала опять колода опускная, далее была башня проездная с воротами, и за ней две колоды опускных, снова следовали ворота опускные, за ними была колода, за колодой ворота створные и 3 колоды опускных – «от Карачева последняя крепость». По обеим сторонам дороги были двойные надолобы. «От Сенецких ворот от Козелска по правою сторону до реки Жиздры был вал лесной, а по левою сторону до Кцынской засеки был вал лесной же без пропуску. А по старому завалу лес порос, болшой елник, и пешому едва мочно проитить, не токмо лошаде проехать, а промежу тово валу нет ни рек, ни озер, ни пропошей, ни сенных покосов, ни полых мест нет нигде»[758]. На отписке Зюзина помета: «146 г. апреля в 25 день. Государь, сей отписки слушав, указал делати то дело, что в наказе написано, а лишнего не делати и убытков не чинити, а сделов по наказу, отпустить роботников тотчас, а впредь о всяких делах писать к бояром и воеводам, кн. Ивану Борисовичу Черкаскому с товарыщи». Ответ из Разряда по цитированной помете отправлен Зюзину 27 апреля[759].

Козельские даточные явились на Сенецкую засеку исправно. Около 20 апреля И. Кутузов отправил к Зюзину 2 партии деловцов, собранных со станов Луганского, Городского, Серенского и Ледемского[760], так что вслед за тем 22 апреля Зюзин мог приступить к работе. В отписке, полученной в Разряде 15 мая, он сообщал данные о ходе дел на его звене. Он начал с того, что «дорогу чистил к Осенетцкой засеке и мост мостил на версту и больши для тово, что по дороге грязи был большие, к засечному делу лесу возить была немочна». По 6 мая на Карачевской дороге с польской стороны сделано было 160 сажен надолоб по два ряда на каждой стороне «с огнивами по старине по скаске сторожилца в тутошних кольных людей». Затем сделаны были двое ворот с надолобами, «поставили башню совсем и покрыли и затворили», около башни сделали отметные надолобы и колоды опускные, а через р. Сенедь устроили мост на 20 саженях. Вместо 6 козличей детей боярских к Зюзину явились только четверо, «а дву сынов боярских ко мне, х. т., не выслал»[761], писал воевода. Пушкарей из Козельска Ив. Кутузов ему дал только двух – «и тем, г., пушкарем от меня с Осенецкие засеки, – писал Зюзин, – съехать велел Иван Кутузов без отпуску и без перемены», – так что Зюзину некого было и в уезд послать, некому было и о смотре сошных людей оповестить. Приписных сторожей из деревень Дудина и Устов дудинский приказчик И. Косагов взял ко Кцынской засеке, а приказчика и ездовых сторожей у Сенецкой засеки не было вовсе. Зюзин считал невозможным собрать по татарским вестям подымовных людей с округи Сенецкой засеки: «поместных и вотчинных земель ничьих нет, окроме бортьных сел и деревень, села Ловати да села Устов да села Дубровки з деревнями». К Сенецкой засеке подошли также вотчины Свинского и Жиздринского монастырей, но крестьяне бортные и монастырские подымовных людей с пищалями давать не хотели: «Твои г. бортьные крестьяне отказывают мне», – доносил Зюзин. Один ссылались на то, что они приписаны ко Кцынской засеке, а другие указывали: «мы де не Козельскова уезду». На отписке сделана помета: «146-го мая в 16 день. Государь указал отписать против пометы князь Григорья Волконсково[762], как на ево отписке помечено: для чево лишне крепить, делоть, и мосты мостил, чево в указе не написано, а во дворец послать память»[763].

17 мая из Разряда предложили Зюзину впредь обращаться с отписками на Тулу к Черкасскому[764].

К 23 мая Зюзин доставил на Тулу отчет о своих операциях, в котором повторял сведения, сообщенные им в Разряд, и объяснял Черкасскому, что валить вал от острога по новому месту, как рекомендовали ему с Туты, невозможно: с теми деловцами, которые были на Сенецком звене, «и во все лета завалу леснова не высечь. А преже сево тот завал валили семью городы многими людьми»[765]. Черкасский ответил выговором Зюзину за то, что он не делает лесного завала, и по обычаю напоминал ему о раденье и неоплошности[766].

2 июня на Туле была получена отписка Зюзина в ответ на циркулярное требование Черкасского от 14 мая, с обстоятельным отчетом о работах за вторую половину мая. Соорудив укрепления, описанные в предыдущей его отписке, Зюзин кончал уже и лесной завал, – «с сего числа, писал он, будет дела на неделю». «А по вашему письму, – изображал он работу, – прибавливаем и старова леса к новому на стороне сажен по пяти и по шти толстова лесу, а и новай у нас лес велик и част, елник ложится высокой и частай. А завал лесной от острогу от первой башни по обе стороны дороги будет весь до межовых граней, да Кцынские засеки и до реки Жиздры содново без пропуску, а рек, и озер, и полых мест, пропошей, и сенных покосов промеж леснова завалу нет нигде. А которые речки поперег завалу леснова, и ржевцы, и болота, и через те речки и болота лег завал лесной без пропуску содново». Двух недостававших детей боярских козличей к Зюзину так и не прислали. Зюзин опять указывал, что с ним на засеке «ратных людей нет никово, ни пушкарей, ни россылщиков, ни стрельцов», и ему и в уезд и с отписками послать некого. Ополчения с монастырских вотчин он собрать не мог: «старцы и прикащики отказали детем боярским, которых я посылал их дворов переписывать по г. указу и по вашей отписке, и доездных пометей ни поручных записей по себе не дали, учинилися сильны». На отписке его положена помета: «Отписать к Ивану Благому, которые села и деревни довелись ко Кцынской засеке, и тех бы и писал, а которые от нево отдалели, в указ не войдут. А блискии к Сенецкой засеке, и тех бы не вступался, а к Федору потому ж отписать»[767].

К половине июня Зюзин окончил засечные работы, распустил деловцов по домам и остался у засеки только с засечным головой и 4 детьми боярскими, «а иных ратных людей со мной нет никого», – писал воевода; пушкарь и дьячок сбежали от него «без отпуску». Несмотря на грамоту Зюзина, И. Кутузов ни пушкаря, ни дьячка из Козельска к нему не присылал, «норовя им», – «а у меня, господа, – указывал Зюзин, – государева дела затем стала, написать отписки к вам бояром некому ни в городы для вестей (послать)». Зюзин полагал, что с сел Устов, Дубровки и Ловати ему удастся собрать 32 человека вооруженного ополчения. Монастырских крестьян переписать никак не удавалось. «Строитель» Жиздринского монастыря «отказал», а крестьяне Свинского монастыря села Кондрыкина и дер. Дынной посланного к ним сына боярского «хотели бить, одва и ушел». «И вы, господа, – спрашивал Зюзин, – а том укажите, кого мне на сильных посылать». Так как приписных сторожей с Сенецкой засеки перехватил Благово на свое Кцынское звено, Сенецкую засеку принужден был охранять один засечный голова, – «засецново завалу и острогу, – жаловался воевода, – беречь некому». Отписка оставлена на Туле без пометы[768].

Через месяц, 14 июля, Зюзин сообщал о ходе подымовной переписи и о недоразумении с присланными к нему солдатами из полка Росформа. Подымовных людей он насчитал 40 человек; монастырские деревни по-прежнему деловцов давать не хотели, а дьячка и пушкаря на засеку получить так и не удалось. «А в прежних, господа, моих отписках, – писал Зюзин, – о том дьячке и пушкори к вам писано, и против моего письма от вас указу не бывало. Затем, господа, всякие дела государевы стали, государю к Москве и к вам г. бояром отписок писать некому ни в городы для вестей. А засека, господа, пришла пустая, от городов удалела и от сел и от деревень, дьячка взять негде». Из посланных к нему 42 солдат (из даточных новгородского митрополита Афония) не явились 10 человек. Зюзин жаловался, что их «отнял сильно капитан Борис Тимарманов, а взял с собою на Столпицкую засеку князю Никифору Белосельскому». Воевода сообщал, что у приведенных к нему солдат – «одни мушкеты, ни знамяни, ни борабана, ни шпаг, ни пороху, ни пуляк, ни фетилей нет». На Туле сделали помету: «Отписать, велеть сыскать Белосельскому, будет те люди с капитаном есть, и тех людей к нему выслать. И о дьячке и о пушкарех писать же, чтоб выслали тотчас. А о пороху, и о пульках, и о фетиле, и о знаменах, и о боробанах писать к государю»[769].

Еще через месяц в отписке, полученной на Туле 8 августа, Зюзин продолжал жаловаться на то, что вопрос о недосланных солдатах и дьячке все еще не уладился, ни зелья, ни пулек, ни фитилю до этого срока он тоже не получал. Зюзин обвинял козельского воеводу в том, что он не присылал к нему дьячка «для своей бездельной корысти». Князь Белосельский продолжал держать десяток солдат, перехваченных у Зюзина, у себя «изволом», «а имян их тех солдатов десети человек у него (Белосельского) нет». На Туле положили помету: «Отписать, велеть нетчиков салдатов выслать, и дьячка послать, и порох, и пульки, будет не послано (!), послать»[770].

Боярин. С картины И. С. Горюшкин-Сорокопудова

Но и в конце августа недоразумение с 10 солдатами и дьячком все еще никак не удавалось распутать. Белосельский отвечал Зюзину, что спорные 10 солдат написаны на его Столпицкую засеку и что их в списке у Зюзина нет. «А пишу я, – обращался Зюзин к Черкасскому, – к вам о тех солдатох и не в одной отписке, очищаю себе, что те салдаты написаны у меня в списку на Ясенецкой засеке, а посланы, господа, в чотке против иных засек, а зелья, господа, и пульки и фетиль по г. указу от вас ко мне присланы на 52 человека. И вам бы, господа, о тех салдатох мне указ учинить. Да я ж, господа, к вам писал о дьячке и о пушкарях и не в одной отписке…» Кутузов прислал наконец к Зюзину дьячка, стрельцова сына, – «и тот, господа, дьячок, – плакался Зюзин, – не токмо что пишет, и грамоте одва умеет». Пушкарей Белосельский прямо отказался прислать к нему. «И вы, господа, а том мне как укажете, чтобы затем г. дела не стали, за дьячком и за пушкори, что писать стало некому, и посылать к вам, бояром, стало неново с отписками», – кончал Зюзин отписку. На Туле положили такую помету: «147-го сентября в 1 день. По сей отписке к Федору Зюзину писано, что про салдат велено допросить окольничему князю Семену Васильевичу Прозоровскому полковника Фалентина (т. е. Росформа), почему он тех салдат переменил. А дьячку велено быть тому, которой прислан, а пушкарей велено выслать». Другая помета гласила: «Отписать, что о салдатех писано к полковнику к Фалентину Росформу»[771].