Двадцатое звено Засечной черты, Дубенская засека (название – от от р. Дубны или Дубенки), было поручено кн. Дмитрию Петровичу Горчакову[703] и Ивану Даниловичу Щербачеву. Засека эта простиралась от Бобриковской засеки до Кцынских граней.

Горчаков и Щербачев начали с обычного дозора, результаты которого они представили в Разряд 3 мая. Дубенская засека протянулась на 17 верстах. С польской и русской стороны по обе стороны засеки «пришол лес чорной верст на 40 и на 50 и больши, и в тех лесах и в засеке многие речки, и болотьци мшары, и топкие места, и колодези, и озера. А у Дубенских ворот была башня, да были двои ворота створные, да ворота опускные, да деветь колод опускных, а по обе стороны дороги на сто на пятидесят на пяти саженех были надолобы в две ряд и отводные надолбы на тридцати на пяти саженех. Да подле Дубенских ворот вдоль по засеке протекла речка Дубенка. А башня, и ворота, и надолбы, и все те крепости погнили, а что был на засеки по обе стороны ворот лесной завал, и тот завал весь погнил же, а по тому старому лесному завалу засел поросняг молодой, и по старой лесной сечи того молодого пороснегу сечь нечево, потому что и достоль засеку оголить, и впредь тот лесной завал будет непрочен. А от Дубенских ворот по Дубенской же засеки да Мценскова уезда да села Середич на 8 верстах леса пришли черные большие поперек верст по 20 и больши с польской стороны и с руской по обе стороны засеки. А от села и по той же Дубенской засеки да Бобринской засеки на 7 верстах вдоль по засеки засека худа и уска, в ширину версты с полтретьи и з заповедным лесам, а что был прежней лесной завал вдоль по той засеки, и тот лесной старой завал весь погнил, и норос поросняг молодой, и на тех на 7 верстах без земленого валу быть не уметь. А обапол тои засеки с польской стороны и с руской пришли поля и деревни, а живут болховичи и мещяне дворяне и дети боярские розныя помещики»[704].

В отписке, полученной в Разряде 7 мая, Горчаков и Щербачев сообщали, что они нашли на засеке 4 стежки, «и теми стежками болховичи дети боярские бежали с г. службы изо Мценска Семен Федоров с Алексей Володимеров с. Спесивцовы да Онтон Кузмин с. Булков, а ехали теми стежками насильством, лесной вал сечу объехали, а надолбы сметали, учинилися сильны. И сын боярский Федор Износков и пушкарь Болотка (Горчаковым и Щербачевым посланные) учели им говорить, что они г. указу не слушают, учиняются сильны, через засеку заповедным лесом ездят и дорогу накладывают и надолбы сметывают, и они сына боярского и пушкаря учели лаять и саблеми гонять, а говорят: мы де и преже сево теми стежками езжевали, и впредь де нам ими ездить…» В Разряде на отписке положили помету: «Отписать во Мценеск ко кн. Михаилу Иройскому, чтоб, тех детей боярских сыскав, велел бить кнутом и пометал в тюрму на три дни, а из тюрмы велеть подавать на поруки, что им вперед не воровать, заповедными стежками не проезжать»[705].

Присылка людей здесь шла так же туго, как и на всех других звеньях. На Дубенскую засеку были назначены 15 чел. калужан детей боярских, 663 деловца с Калужских посада и уезда и 133 лошади с ними. До 26 апреля И. Стрешнев прислал из Калуги 8 чел. детей боярских, да дьячка, да трех пушкарей. Деловцов он не прислал до 26 апреля ни одного[706]. В первых числах мая Разряд слал Горчакову обычные наставления и утешал его напоминаниями калужскому воеводе о высылке деловцов. Впредь Горчаков и Щербачев должны были обращаться с вопросами и донесениями на Тулу к Черкасскому[707].

11 мая в Разряде была получена отписка Горчакова, в которой он сообщал, что Илья Стрешнев по 6 мая прислал на его засеку 37 деловцов и 8 лошадей, да с дворцовой Верхоруцкой волости приказчик Митрофан Коробов прислал 100 чел. с топорами, но без заступов. К работам Горчаков и Щербачев приступили, но жаловались, что людей у них слишком мало: «И мы, х. т., – писали они, – у засеки у Дубенских ворот стоим без крепости и без людей»[708].

Между тем с Дубенского звена шли жалобы на деятельность Горчакова. Приказчик дворцовой волости Иван Косагов отписывал в Москву, что он отослал дворцовых деловцов иа Кцынскую засеку к Ивану Благово «против наряду сполна», а Горчаков приезжал в козельские дворцовые села, ставился на крестьянских дворах и чинил крестьянам налоги многия, брал с них подводы для поездки по Дубенской засеке да с тех же крестьян требовал сбора вооруженного ополчения. 12 мая Разряд напоминал Горчакову, что ему не велено вовсе брать деловцов с Козельских дворцовых сел, а ополчение велено поднимать лишь по большим вестям, – «как почаят приходу больших воинских людей к засекам». Обращаясь к Горчакову, из Разряда писали: «…и будет так, как к нам писал дворцовых сел приказной человек Иван Косагов, и ты то делаешь негораздо мимо нашею указу для своей бездельной корысти. И как к тебе ся наша грамота придет, и ты б вперед в козельские в дворцовые села х крестьяном никаких для дел не въезжал и…. дворцовых сел крестьяном никаких налог не делал, и даточных людей без больших вестей с них к засеке и подвод и кормов никоких на крестьянех не имал, и тесноты и налоги крестьяном ни в чом… не делал». За нарушение этого распоряжения Разряд грозил Горчакову взысканием проторей втрое и опалой[709].

Остатки укреплений засечной линии первой половины XVII в. Современный вид

До половины мая к Горчакову И. Стрешнев прислал с Калужского уезда 42 чел. с 9 лош., но ни одного с посада, да приказчик Верхоруцкой волости Коробов 100 чел. – всего на все! Кое-что к половине мая Горчаков мог сделать и этими силами. «И мы, – господа, – писал он на Тулу, – теми посошными людьми башню срубили и лесу изготовили на всякие крепости. А лес секли от Дубенских ворот верст з 10 и з 12 с руские стороны. А возить тое башни и лесу на всякие крепости не но чем. А опричь тех 9 лошадей, у нас иных лошедей нет ни одной. А ближе того лесу мы инде нигде не обыскали. А мы стоим, – кончал Горчаков свою отписку, – у Козелской засеки у Дубенских ворот без крепости от приходу воинских людей. А старые засечные крепости все погнили… А Дубенские, господа, ворота – места приточное, преже сево тотарове хажевали»[710]. Из Разряда утешали скорой присылкой деловцов, торопили работы и грозили наказаньем за посулы, если бы воеводы стали брать таковые[711].

Во второй половине мая работы на засеке шли все так же вяло. «И мы, господа, – писал Горчаков, – теми посошными людми башню срубили и лес выронили на всякие засечные крепости с руские стороны верст з 10 и з 12. А возить, господа, тое башни и лесу не по чем, окроме у нас 9 лошедей нет ни одной. А крепостей, господа, мы в воротех засечных никаких не де[ла]ли, опричь того, что четыре стешки лесным завалом засекли, что были через всю засеку с руской стороны на полскую и надолбы на них с обоих сторон поставили». Горчаков со своей стороны тоже жаловался на дворцовых крестьян. «А по государеву указу, – писал он, – посылали мы, господа, в Верхорутцкою и в Местеловскою волости для подымовных людей, которым быть у засеки с пищалми по вестям. И те, господа, Верхорутцкой и Местиловской волости г. дворцовые крестияне нам отказывают, взяты де у нас к засеки посошные люди к засечному делу, а подымовных де мы людей по вестем к засеки не дадим. А посошных, господа, людей у нас толка 142 человека да деветь лошедей, и те, господа, посошные люди на засеки гулячут, делать им нечево, потому что лошедей нет, возить башне и лесу не но чем на всякие крепости…» На отписке помета: «Чтена. Указ послан»[712]. К этой отписке Горчаков и Щербачев прилагали «роспись естем и нетем калужаном детем боярским и деловцам». В начале июня с Калуги к ним было прислано еще 30 чел. и 9 лош. На Туле потеряли терпение, и на их отписке была положена такая резолюция: «Отписать в Калугу к воеводе, чтоб высылал людей и лошедей, а за то осадить, что по ся места не выслал: изо всех городов (?!) послано сполна, а он учинил мешкоту, и велеть прислать роспись, с ково зачем деловцов и лошедей не выслал»[713].

Только в июле на помощь Горчакову были посланы из полка Росформа 48 чел. солдат, «которыя збираны с мушкеты, и болоболки, и с подсошки, и с пикоми», с поручиком Юхом Смитом и сержантом кормовым иноземцем Ондреем Гоконовым. 8 июля на Дубенскую засеку была прислана с Москвы пищаль, ядро 3 гривенки, со станом, колесами и к ней 150 ядер да 11 пудов 10 гривенок зелья пушечного. «А нам, – заключал отписку Горчаков, – с Москвы поруху и пулек и фетилю не прислано, давать им (солдатам) нечево, и в приход воинских людей тем солдатом стрелять нечим, и вам бы, господа, велеть нам о том указ учинить». Черкасский по этой отписке немедленно снесся с Москвой[714]. Пульки и зелье для солдат были получены на Дубенской засеке только к 1 августа[715].

К 10 августа Горчаков и Щербачев в ответ на требование Черкасского[716] представили обстоятельный отчет о своих работах. Всего к ним было прислано 172 чел. и 31 лош. С этими деловцами они на берегу речки Дубенки сделали острог и две башни с воротами, ров выкопали и «плосьем ров с обеих сторон ослопили, а с дву сторон острожку пришли рвы самородные и леса большие». На дороге поставили надолобы и устроили ворота створные да ворота опускные да 4 колоды опускных. В острожке выкопали казенный земляной погреб с выходом да сделали избу да клеть. По всей засеке на 32 верстах засекли лесной завал поперек на 20 саженях, и в трех местах на засеке дороги и стежки «с польскую сторону» «надолобами заделали и по обе стороны лесным валом засекли». 8 августа, кончив работы, Горчаков и Щербачев распустили посоху. На отписке их в Разряде положили помету: «146 г. августа в 16 д. Государь указал отписать: то ведомо, и что сделали; а вперед, как засеки дорубят и отпишет и на чертеж начертят, и в то время про службу вашу уведаем, по указу ль учинено»[717].

Охрана Дубенской засеки была затруднена небрежным отношением к черте со стороны населения. В отписках, полученных на Туле 10 августа, а в Москве 13 августа, Горчаков и Щербачев доносили, что они в заповедном засечном лесу в черте наехали «порухи многие, и дороги и стежки, и борти, и всякии ухожьи». На их расспросы «обапольные люди» сказали им: «ходит де в тот в государев в заповедной в засечной лес за бортями, и за зверьми, и за бобры, и за выдры, и в реках и в озерах за рыбою Козельского уезда твоей государевой дворцовой бортной Местиловской волости села Плохина с деревнями староста Гаврилка Михайлов с товарищи, да Кцынской волости бортные же твои государевы дворцовые крестьяне, Стенька Полуянов с товарищи да никольский поп Афонасий Сафонов». Воевода допрашивал виновных в порухах: «Есть ли у них твои г. указные грамоты и отписи, почему они в твою г. в засечную лесную заповедь за бортями и за зверьми и за рыбою ходят и стежки в засеке накладывают и всякие порухи чинят? И они перед нами, – отписывал Горчаков, – твоих г. грамот указных и отписей не кладут, а сказывают: владеем де мы теми бортями и всякими ухожьи по старине. А у тех твоих г. бортных крестьян, с чего они в твою г. казну годовой оброк платят, леса и всякие угожья отведены, опричь твоево г. заповедного засечного леса, и рек, и озер, и всяких ухожей. И те бортные крестьяне села Плохина и Кцыни твоему г. заповедному засечному лесу порухи чинят многие и дороги и стежки накладывают, а никольский поп Афонасий из заповедного засечного лесу не выходит, всегда ходит за бортями и за зверьми с пищальми и в реках и в озерах рыбу ловить беспрестанно и порухи многие чинит…» Черкасский на этом деле своей резолюции не положил. В Москве отписка Горчакова обеспокоила. «Государь указал послати во дворец память, а велеть съехаться и про воровство сыскать и, сыскав воров, учинить наказанье, а вперед заказ учинить крепкой под смертною казнию, чтоб в заповедной засечной лес однолично не ходили ни для чего». 17 августа соответственная грамота была послана из Разряда в Большой дворец на имя боярина кн. А. М. Львова[718].

Портрет царя Михаила Федоровича. 1639 г. работы И.-Г. Ведекинд

Порухи засечному лесу выразились, между прочим, в таких эпизодах. 6 августа Горчаков и Щербачев получили известие о том, что крестьянин Верхоруцкой дворцовой волости Конша с детьми зарезали ножом в государевой заповеди под Спесивцевым звеном лося. Верхоруцкие крестьяне дер. Кирейковой жаловались: «Становит беспрестанно нож в г. заповеди тот же Конша с детьми, и нам де от них житья нет, и мы де в том государевой нени блюдемся». Горчаков и Щербачев послали произвести следствие и, когда факт подтвердился, они распорядились на тех спесивцевских крестьянах «за их поноровку, что они им не известили, взяти на государя по 2 рубля пени». «А тот, г., крестьянин Конша учинился силен, г. указу не послушал и к нам не пошел, – отписывали Горчаков и Щербачев, – а сын его Савка в те поры был на г. деле у засеки. И мы тово Савку ставлялп перед собою, и он перед нами сказал: убили де мы в г. заповеди лося з батьком». По Савке не было поруки, воевода отдал его за пристава и велел на нем править пеню государеву «за отца и за брата за то, что они в г. заповеди зарезали лося и три дерева посекли и дороги накладывали на лошадех». Дворцовому приказчику Верхоруцкой волости Митрофану Коробову было отдано приказание доставить Коншу с детьми к воеводе, дабы взыскать на нем пеню и учинить ему наказанье по г. указу, «чтобы иным людем впредь неповадно было воровать дорог и стежек накладывать». Но приказчик «для своей бездельной корысти» крестьян к воеводе не прислал. Другие крестьяне той же деревни Кирейковой, «приходя к посохе, продавали вино салдатом». Горчаков вынял у крестьянина Максимки вино и бил виновных батоги. Но, очевидно, батоги не подействовали. «И после того – повествует воеводская отписка, тот же Максимка опять, подходя к солдатом, вино продавал. И мы посылали саржанты и салдаты и велели ево поимать с вином в лесу, и вино у нево отшибли, а он от солдат отбился и салдата посек топором по руке. И мы посылали того же сына боярскова и сторожа по тех крестьян в той в винной продаже. И те крестьяня г. указу не послушали и учинилися сильны». Известие это вызвало гневную помету на Туле: «Отписать к приказчику (Коробову), чтоб тех мужиков к наказанью выслал тотчас, а, будет не вышлет, и ему быть самому в наказанье. А ко князю Дмитрею писать, чтоб он учинил тем вором наказанье без пощады да о том отписал»[719]. По этой помете немедленно были отправлены грамоты Коробову и Горчакову[720].

Но Коробов не повиновался. 14 сентября Горчаков и Щербачев сообщили, что они посылали к Коробову дважды, требуя от него ареста виноватых крестьян. «И прикащик Митрофан Коробов г. указу не послушал и боярской отписки и к нам тех крестьян не присылывал и нам отказал. Иным вором впредь, на то смотря, повадно будет воровать, дороги и стежки по г. заповеди накладывать, и нам бы от их воровства от г. в опале не быть. А прикащик впредь приказал бить до смерти, ково мы пришлем для г. дела»[721]. Черкасский 16 сентября адресовал строгий выговор Коробову. «И ты то делаешь негораздо – воров, которые в заповеди стешки накладывают и порухи чинят, для своей бездельной корысти укрываешь. А по г. указу, которые в засеках порухи делают и стишки накладывают, и тем бывает большое наказанье, а иным смертная казнь. А что ты воров укрываешь, и ты сам такой ж смертной казни достоен» (зачеркнуто: что таких воров укрываешь). Черкасский приказывал Коробову прислать виновных крестьян к Горчакову, угрожая при этом: «а только ты тех крестьян Коншу Нестерова з детьми на Дубенскую засеку ко князю Дмитрею Горчакову да к Ивану Щербачову тотчас не отошлешь и учнет их для своей бездельной корысти укрывать, и по тех мужиков пошлют пристава и пушкарей, а велят тех мужиков сыскать мимо тебя и отослать на Дубенскую засеку, а тебя велим (зачеркнуто: посадить) вкинуть в тюрьму да г. указу и воровство твое к государю отпишем» (зачеркнуто: да на тебе ж доправят прогоны втрое, на которых послан будет пристав и пушкари, велим на тебе доправить втрое). Грамота эта была послана Горчакову, который должен был ее «сослать тотчас нарочно» Коробову[722]. Препроводительная грамота на имя Горчакова уведомляла его, что Коробову написано «с великим пристрастьем»[723].

Кончив работы, распустив посоху и пробыв еще некоторое время на засеке, во второй половине сентября Горчаков заболел – «лежал болен при смерти» – и просил отпустить его, «чтоб в его болезни г. делу порухи не была в приход воинских людей». Челобитье его было, по-видимому, удоволетворено, да недалек был уже и общий роспуск воевод с засек[724].