Восьмое звено, тульская Кортосеневская засека и Потетинские ворота, было поручено Михаилу Афанасьевичу Колтовскому. Грамота о назначении Колтовского была переслана ему через посредство тульского воеводы Ивана Замыцкого еще в марте одновременно с грамотой о назначении на Боровенскую засеку Клементия Хрущова[556]. В товарищи к Колтовскому был назначен Гавриил Шерефединов, да были приданы 10 чел. тулян детей боярских, засечный голова Иван Рожеев, приказчик соловлянин Григорий Давыдов и сторожа. «Для береженья от воинских людей для засечново дела» с Крапивны и Алексина с посадов и уездов были назначены деловцы по обычному расчету и даточные люди с вогненным боем. С Крапивны должны были явиться 227 чел. деловцов и 45 лош., а с Алексина – 39 чел. и 8 лош. Дьячка, рассыльщиков, пушкарей и затинщиков должен был прислать с Тулы Иван Замыцкий.

Колтовской и Шерефединов явились к Потетинским воротам 10 апреля и принялись за дозор засеки. На первых порах ничего не вышло так, как предполагалось по наказу. 23 апреля в Разряде было получено от них следующее неутешительное донесение: «И у той, г., у Кортосеневской засеки у Потетинских ворот головы Ивана Рожеева нет, и прикащика Григория Давыдова нет, и сторожей поместных, и закащиков нет. А сказали тутошние люди, што у той засеки был один помесной сторож Мелешка Руднев, и тот сторож застрелен из пищали и от той раны лежит, а застрелил де ево ненарочным делом Григорьев человек Хрущова. А скозали тутошние люди, голова де у нас у той засеки был Иван Страхов, а Иван де Рожеев голова и прикащик Григорей Давыдов у той засеки не бывал, а сказали нам, што Иван Рожеев голова и прикащик Григорей Давыдов у Корницкой засеки». Колтовской и Шерефединов вызывали их от Корницкой засеки к себе, но по 19 апреля те не бывали. Не присылал к ним с Тулы Замыцкий и дьячка, затинщиков и пушкарей, – «а писать у нас, – жаловался Колтовской, – некому, и на рассылку послать неково». Из назначенных к ним 10 чел. детей боярских Замыцкий прислал только пятерых, «а пяти де человек в сыску нет». Колтовской предпринял дозор, взяв для письма попа из вотчины Веневского монастыря и «тутошных людей и приписных сторожей – крестьян, которые живут под г. заповедным лесом». С Крапивны Толбузин послал на засеку даточных 40 чел., уведомляя, что больше прислать не может, но до 19 апреля они еще не явились, а с Алексина Заболотский даточных не прислал совсем – «и о том ничево не писал». По 19 апреля, день составления отписки, засечные работы не были еще начаты. Колтовской и Шерефединов были в затруднении, как им справиться с предстоящей задачей: «И как, г., к нам те даточные люди будут, и мы, х. т., теми малыми людьми не ведаем, которое дело почать делать – ворота ли крепить или лесной завал валить…»[557]

Воевода. Гравюра XIX в.

2 мая в Разряде было получено от Колтовского и Шерефединова второе донесение, в котором они сообщали о первых предпринятых ими шагах. Состояние этого засечного звена представлялось в следующем виде. «С рускою и с полевую сторону на тои, г., засеке есть речки малые и топкие места, и по тем местам проехать на лошеди мочна, а озер, г., по той засеке нет, и пракосов, и прапашей через большой лес через засеку нет, а которые есть поляны сенокосные за чертой кошены, и те поляны от засеки не близка, и по той, г., по всей засеке лясному завалу быть мочна. А на большой, г., на Веневской дороге в Потетинских воротах от черты с версту речка Веркуша, а за той речкой были надолобы отводные в чатыре ряды по обе стороны, а на надолобах были на дороге апускныя надолобы, а через речку был через Веркушу мост, и от тех надолоб з десетину, на горе, к большим к Потетинским воротам были ворота апускныя межю столбов, а башни не была… От первых Борот десетины с чатыре другия ворота были большие створчетыя, а делом были, как бывают решетки на больших улицах…» Те и другие ворота и мост были защищены надолобами в один и в два ряда. Раньше около ворот была «засека большая, – на обе стороны дороги лясной завал, и от тех ворот середи большова лесу были надолобы опускныя через большую дорогу, и подле их с русской стороны через вершину был мост на режах сажен с 40. А последние ворота были с рускою сторону на засечной черте апускныя, а от ворот были надолобы отводные по обе стороны». На русской стороне от этих ворот были два моста, один в 40, другой в 20 сажен. Башен в Потетинских воротах не было. В заповедном лесу оказались стежки большие и малые, про которые «тутошние сторонние люди» сказали, что они проложены от татарского прихода. Даточных по 29 апреля с Крапивны у Потетинских ворот объявилось 45 чел. и 18 «меринов», да из Алексина 78 чел. и 20 лош., с которыми Колтовской и Шерефединов и приступили к засечным работам, начав сечь лесной завал и на башню лес возить. В заключение Колтовской и Шерефединов жаловались, что им засечным делом «поспешить некем». На отписке положена помета: «146-го мая в 2-й день. Государь, сей отписи слушев, указал засека крепити по указу, а о засечном деле писать к государю, к бояром князю Ивану Борисовичу Черкасскому с товарищи»[558].

Не успел наладиться ход работ, как у Колтовского разладились отношения со служилыми людьми, владельцами присланных к нему деловцов. Уже 14 мая, по докладу государю челобитья служилых людей, над ним было наряжено следствие. Туляне и алексинцы били челом на то, что Колтовской их крестьян «велит бить без вины для своей корысти и емлет на них поминков с человека по гривне и по пяти алтыни болши». «А которые, государь, наши ж крестьянишки, – жаловались служилые люди, – приходят на перемену, а тот Михайло Колтовской тех наших крестьянишек имян записать не велит, и которые работают, и тех от себя не спустит, покаместа с них поминков не возмет, и от той, государь, ево налоги крестьянишка наши из-за нас бредут розно». На челобитье положена помета: «146-го мая в 14 день. Послать сыскать дворянина добра, а на Туле сыскать пушкарей, которые были у дела»[559].

Между тем дела на засеке шли как будто своим чередом, и от Колтовского 17 мая были доставлены на Москву дозор засеки и отчет об исполненных работах. В этом отчете Колтовской не только изображал результаты своей деятельности, но излагал соображения и относительно будущего. Того же 17 мая Колтовской и Шерефединов сообщили о ходе дел на Кортосеневской засеке и на Тулу. В описании засеки они указывали что «в засечном заповед[ном] лесу есть малые речки и топкие места, а переехать по тем местам мочна». По 17 мая с Крапивны к ним было послано 177 чел. деловцов, а на смотру объявилось 133 чел. да 27 лош., – вместо 227 чел. и 45 лош., назначенных по наказу на Кортосеневскую засеку. Из Алексина Аф. Заболотский прислал по 9 мая 232 чел. По 14 мая Колтовской засек с этими деловцами, начав от Потетинскпх ворот, 10 верст завалу: 6 верст к каширской Оленковской засеке и 4 версты к тульской Щегловской засеке[560]. Лесной завал секли подле старой засеки с полевой стороны в ширину на 25 сажен больших. «Да на болшой на Веневской дороге межю леснова завалу зделана башня трех сажен болшпх с тремя мосты и с верхним боем и с облами, покрыта тесом дубовым, а в ней двои ворота створчатые, притворы дубовые, а с обе стороны мост дубовой, на сторону сажен по пяти». От башни поставлен отводный острог стоячий на сваях. В половине мая было еще не досечено «на обе стороны верст с 7», но Колтовской обещался свою долю засеки, если не помешает ненастье, «отделать с сево числа недели с три». Росписи подымовным людям он сообщить не мог потому, что послать писать было некого, так как дьячка с Тулы Замыцкий к нему так и не прислал, хотя Колтовской и писал ему о дьячке «многажды». Вместо обещанных 10 чел. детей боярских к нему было прислано тоже только 5. «И в том, – кончал Колтовской отписку, – государева засечноя дела дляетца, послать и написать некому». На Туле положили такую довольно неожиданную резолюцию. «Писать, чтоб острог делал со все четыре стороны. И ко всем засечным воеводам потому ж писать, чтоб делали остроги со всех четырех сторон, смотря по месту. А детей боярских прибавить пять человек». Относительно недосылки с Тулы распорядились: «Отписать на Крапивну и в Олексин тотчас, чтоб достальных людей выслали тотчас. И о том отписать, в котором числе вышлют»[561].

В отписке, полученной на Туле с Кортосеневской засеки около 20 мая, Колтовской рассказывает о ходе работ и оправдывается во возводимых на него тулянами и алексинцами обвинениях. Для убедительности он прилагает к своей отписке даже грамоту к нему алексинского воеводы Аф. Заболотского со сведениями о таком сборе в Алексине деловцов, предназначавшихся на порученное ему звено. Деловцы подходили понемногу. Так, только около 20 мая подошли деловцы с каширской Соломенской волости, вновь отряженные на засеку. К 20-м числам мая был кончен завал от Потетинских ворот до замка каширской Оленковской засеки, а в другую сторону, к тульской Щегловской засеке, все еще не было досечено версты 4. В Потетинских воротах была поставлена башня, защищенная с одной стороны острогом. «А по другую, господа, – писал Колтовской, – отводнова острогу ставить и рву копать перед башнею немочна, отнела вода, – и иные, господа, крепасти учинить перед башнею, ставить надолобы отводные и поперек дорогу апускныя. А на то дела на все лес готов, а делать немочна за ненастьем. А в трех, господа, местех на речках лес был редок, и в тех местех засека некрепка. А те места сажен по сту и болши. И о тех худых местех вы, господа, как укажете, рвы ль копать или надолобы ставить. А острогу по тем местам ставить немочна, потому что лес вазить к тем местам нельзя, а дорогу прочищать не смеем».

С деловцами алексинцев Михневых у Колтовского вышло недоразумение. Деловцы эти были отправлены, минуя Алексин, прямо на Кортосеневскую засеку, но к Колтовскому, по его уверению, не явились совсем. «А тот, господа, Артемей (один из Михневых, не приславший деловцов), с своим племянем и з друзьями бьют челом вам, государевым бояром, на меня ложна, – жаловался Колтовской на интригу со стороны Михневых, – и присылают своих людей в станы к посошным людем многих, наговаривают и вином поят, а иным уграживают, чтобы с хих (так!) крестьяны дали адни речи. И их, господа, крестьяне иные, на них смотря, многие приставов не слушают, а меня лают и з дела сходят без отпуску. И в том, господа, их ослушенстве государева засечноя дела дляетца»[562].

Не решаясь взять вопрос о смещении Колтовского на себя, кн. Черкасский обратился за указаниями в Москву. В отписке Черкасского, полученной в Разряде 18 мая, содержится подробный пересказ поданной ему жалобы тулян и алексинцев, обвинявших Колтовского в вымогательстве с их крестьян. Черкасский спрашивал: «будет, г., по сыску перед тобою, г., Михайлова вина обявитца, что он збирал себе с сошных людей поборы, или вперед и иных засечных воевод и голов перед тобою государем вина обявитца в поборех и в посулех, и о том нам, х. т., вели свой г. указ учинить, за их вины какое им наказанье чинить». По докладе государю на отписке Черкасского положена следующая суровая резолюция. «16 мая в 18 день. Государь, сей отписки слушев, указал: будет в сыску скажет, что он, Михайло, посулы имал, их для бездельной корысти бил и вечил, и Михайло тово взять, а на ево место послать… ево с теми людьми поставя… учнет говорить, что он у их посулы и поминки имал, и Михайла пытати»[563].

25 мая была послана с Москвы грамота на имя Черкасского, в которой содержалась инструкция, как вести дело. Колтовского велено было отстранить от заведывания засекой, отобрав у него наказ, и поручить засеку другому воеводе. «А Михайла Колтовскова велели от засеки взять на Тулу и велели перед собою челобитчиком с Михайлом Колтовским дать очную ставку и челобитчиков на очной ставке велели допрашивать имянно, с ково имянем Михайло и от чево что посулу взял, и хто на нево те посульные деньги збирал, и хто к нему относил, и сам ли Михайло те посульные деньги принимал, или человек Михайлов или иной хто те посульные деньги на Михайла с них имал, и тех всех людей потому ж велели роспросить подлинно, и очную ставку тем людем с Михаилом Колтовским велели дать, и про посулы и про всякие Михайловы неправды велели сыскать всякими сыски накрепко, по роспросу и по сыску в том деле доведетца до пытки, и вы б тех людей велели попытати (зачеркнуто: и будет в тех посулех какие люди с пытки учнут говорить на Михаила Колтовскова впрямь, а Михайло будет Колтовской учнет запиратца, и вы б, бояре наши и воеводы, князь Иван Борисович с товарыщи, Михаила Колтовскова велели потому ж попытати), чтоб ево воровства доискатца, да о том о всем к нам отписать (зачеркнуто: а Михайла Колтовсково велели дати приставу до нашего указу). А будет и на иных на засечных воевод и на голов сошные люди в посулех и в поборех учнут бить челом, и вы б, бояре наши и воеводы, князь Иван Борисович с товарыщи, потому ж велели их от засек взяти на Тулу, а на их место к засекам послать ково пригож, а про посулы и про поборы велели сыскивать против сего вашего указу, да о том к нам писали»[564].

Так была расширена и закреплена компетенция тульского штаба. Правами этими Черкасскому не раз пришлось воспользоваться. Получив полномочия, Черкасский принял нужные меры. Посланный для следствия над Колтовским кн. Федор Самойлович Бельский довольно скоро вывел его на чистую воду.

27 мая кн. Бельский предъявил М. Колтовскому следующие обвинения. «В нынешнем в 146-м году мая в 14 де били челом государю (п. т.) дворяне московские и дворяне и дети боярские туленя и олексинцы, которые испомещены, а в челобитной их написано: По государеву указу велено крестьяном их быть у Кортосеневской засеки у Потетинских ворот с тобою, с Михайлом, делать Кортосеневскую засеку. И ты де, Михайло, крестьян их бьешь без вины для своей корысти, емлешь с них поминки с человека по гривне и по пяти алтын и болши; а которые крестьяне их приходят на перемену своей братье, и ты, Михайло, записывать их не велишь, а которые работали, и ты их отпускать не велишь, покаместа поминки возьмешь. И от твоей Михайловы налоги крестьяне их бредут розно».

Колтовской от принятия поминков отперся наотрез. «Крестьян я их, – показывал он, – не бивал и не мучивал без вины для своей корысти и поминков с них по гривне и по пяти алтын и болши не имывал. А которые крестьяне придут на перемену своей братье, и я их не записывал потому, что у меня подьячего нет, и они переменялись собою; а которые придут на перемену, и я тех, как придут на перемену, отпущал тотчас, а поборов с них никаких не имывал и зборщиков у меня никово не бывало. А бил я за вину Васильева крестьянина Дьякова Онтипка Устинова да Степанова крестьянина Арсеньева Томилку Яковлева за то, что они почели вином торговать, и я у них вино велел вынять и за то велел бить батоги. И Васильев крестьянин Дьякова збежал, и в ево место Василей прислал деловца окольничего Львова крестьянина Ивановича Долматова-Карпова, и тот крестьянин неделю отжил, збежал же. А иных мужиков бил за ослушанье и за воровство, а записки у меня тому нет, потому что подьячего не было».

В ответ на запирательство Колтовского кн. Бельский поставил ему следующий вопрос. «Сказываешь ты, что с посошных людей посулов и поборов не бирал, а бояром, кн. И. Б. Черкасскому с товарыщи, тулской пушкарь Ивашко Котелин, который был с тобою у засеки, в роспросе сказал, что ты с посошных людей посулы имали поборы збирал, и у зборщиков денги ты, Михайло, сам имал, а иные денги велел ты ему, Ивашку, приимать. А ныне запираешься! И ты скажи вправду, вину свою к государю принеси, что с ково поминков имал, и хто збирал, и которого числа сколко собрал».

Но Колтовской не поддавался. «Был со мною, – показывал он, – у засеки пушкарь Ивашко Котелник, а не Котелин, а прислан был на поделю, и я ево держал у себя две недели, потому что перемена ему не бывала. И он стал мне говорить: за што меня не отпустишь, держишь другую неделю? И я ево за то зашиб. А посулов не имывал, и зборщиков у меня не бывало, а я ему, Ивашку, денег збирать не веливал, и никаких денег ко мне не принашивал. А то он меня поклепал по наученью недругов моих, Ортемья Михнова, Василья Дьякова, Степана Ортемьева с товарыщи. А тот де пушкарь – бражник, двор свой пропил и с Тулы бегал, то ведомо ево товарищем. А Ортемей Михнев – недруг мне, потому что писал ко мне с указом, чтоб я взял у него дву человек деловцов, а трех человек ждал, и я человеку ево отказал, что мимо мне государева указа делать не уметь. Да писал ко мне из Олексина воевода Офонасей Заболотцкой, что Ортемьевы крестьяне Михнова в Олексине у записки не объявливались, и тое я отписку послал к боярину и воеводам ко князю И. Б. Черкасскому с товарыщи».

Засечный голова, находившийся на засеке с М. Колтовским, Гаврила[565] Шерефединов показал следующее. «М. Колтовской, будучи у государева дела у засеки, сошных людей не бивал и не мучивал для своей корысти, а бивал тех, которые ослушники, и за воровство, а поминков с них с человека по гривне и по пяти алтын и болши не имывал. А которые крестьяне приходили на перемену своей братье, и он, Михайло, тех крестьян не записывал, потому что с Михаилом дьячка не было; а которые отработаютца, и Михайло тех отпускал тотчас и поминков с них не имывал».

Тулянин Василий Дьяков, который был тоже на засеке с М. Колтовским и которого М. Колтовской подозревал в недоброжелательстве к себе, отозвался полным незнанием на все поставленные ему о деятельности Колтовского вопросы.

29 мая кн. Бельский послал сыскивать лиц, обвиняемых челобитчиками в сборе денег на Колтовского, но из них нашли только засечного голову Ивана Рожеева да сына боярского Степана Быкова. Показания обоих были, конечно, благоприятны для Колтовского. «Михайла Колтовской, – показывал Рожеев, – посошных людей не бивал и не мучивал для своей корысти и посулов не имывал. А как приехали к Михаилу сперва посошные люди, и они проходили к Михайлу с почестью с хлебом и с рыбою, а иные приходили, на них смотря, собрав денег по алтыну или по грошу, приносили для своей почести, а не в посулы, – принесли два человека, собрав. А тово не ведаю, сколких человек и по чему собрали с человека, и хто их именем принес, – и у тех двух принес я, Иван, и отдал в тот час Михаилу Колтовскому. А принесли они без побой, своею охотою, в доброту». Рожееву дословно вторил в своих показаниях и Ст. Быков.

В тот же день, 29 мая, Бельский «по обыскным речам» снова допрашивал Колтовского. На этот раз Колтовской сдался. Воевода показал: «Посошных людей не бивал и не мучивал и посулов с них не имовал, а в том перед государем виноват хто принесет в корму место или с кем пришлет человек з десятка и болши – алтын пять или десять, – имал з бедности; поместьишка все пусты, а в летошнем году был на государеве службе на Туле. И хто что приносил и с кем присылал, и я того не упомню, сколко принес»[566].

В своих отписках, полученных на Туле 31 мая, Бельский сообщал, что он допрашивал М. Колтовского, Р. Шерефединова и детей боярских, «розводя порознь, и посошными людьми сыскивал», и по сыску и по роспросным речам Михаила Колтовского да засечного голову Ивана Рожеева да тулянина сына боярского Степана Быкова отдал за пристава до государева указа. Государева наказа, указных грамот и именной росписи посошным людям М. Колтовской Бельскому не отдал, – «отказал: как де будет г. указ, и меня возьмут от засеки, и я де тогды и отдам». Ведение работ на засеке Бельский поручил Гавриле Шерефединову[567]. Бельский доносил, что на очной ставке тульского пушкаря И. Котельника с М. Колтовским последний повинился и «вину свою ко государю принес». «И тот Ивашка, – кончал отписку Бельский, – отпущон да с ним же Ивашком послано отписка, что велено сослать на Коширу, и на Коширу ездоков нет, сослать на Коширу не с кем»[568].

В начале июня Колтовской опять на Кортосеневской засеке у засечного дела. В июньской отписке он жалуется, что у него нет людей: «А дьячка к нам не прислано, и затем г. засечное дело дляетца, – послать, господа, на вести и в уезд для дымовых людей и к иным г. засечным делам неново же». С Тулы ему дали указания: «острог поставить дубовой, а перед острогом выкопать ров и изо рву приметывать землю к острогу до нижних острожных боев, а выше боев земле не прометывать» – предостерегали, очевидно, не особенно веруя в здравый смысл М. Колтовского[569].

9 июня на Туле была получена отписка Колтовского, в которой он сообщал о постановке на его участке надолоб: «Почета делать надолобы по обе стороны дороги в две ряд, а на тех надолобах будут надолобы опускные через дорогу в дву местех, а того места будет версты на три, а без тех, господа, надолоб быть немочна, потому что ездят всякие люди около дороги сторонами, лесом объезжают грязь, а и преж сево в тех местех надолобы были, и те надолобы прежние погнили и повалялись»[570]. Работам мешало ненастье. «И в том месте, – писал воевода, – у речки Веркуши пришел дол, места топка, рву копать и острогу ставить немочна, отнела ненастья… а засечная, господа, дела продлялась за ненастьем, места низка, отнела грязь, а будет ведреная погода, и то засечная дела отделается вскоре». Колтовской опять жаловался на малочисленность у него детей боярских и на отсутствие дьячка[571]. В конце июня он был занят сбором подымовного ополчения с Тульского уезда на засеку[572]. 27 июня на Туле была получена от Колтовского отписка о том, что работы на его звене приближаются к концу, и с Тулы распорядились отпустить деловцов, как только он «отделается»[573]. Колтовской довел на Кортосеневской засеке дело до завершения. Мы встречаем его на засеке еще в конце июля. Так, 29 июня на Туле было получено его донесение о том, что засечные дела он закончил и посошных людей распустил[574].

Сменен Колтовской был только 3 августа, когда на засеку вместо него был прислан кн. Иван Андреевич Гагарин. Колтовского Гагарин 4 августа отправил «для подлинного сыска» на Тулу, но не знал, что ему делать с товарищем Колтовского Гаврилой Шерефединовым. Засечного головы И. Рожеева Гагарин на засеке не нашел, так как, по словам Колтовского, Рожеев сбежал с засеки еще 29 июля. Приказчика и поместных сторожей и детей боярских у засеки тоже не оказалось. На Туле решили: «Отписать, чтоб Гавриил Шерефединов был со князем Иваном Гагариным, будет до нево по обыском не дошло, а Рожеева, сыскав, дать держать приставу»[575].

В чем выразилась на засеке деятельность Гагарина, не видно. В сентябре 147 г. он повторял жалобы Колтовского на разбег детей боярских и на отсутствие на звене дьячка. «И по вашему боярскому указу, – кончал Гагарин отписку, – присылают ко мне драгунов, переменялся понедельна, и смотрить их некому, сам грамоте не умею, а подьячево у меня нет, и о том мне как укажете»[576].

Положение оборонительных укреплений Кортосеневской засеки представляется в следующем виде. «Подле старой засеки» с полевой стороны, отступя от нее (так как на ней самой «лес мал и тонок»), сделан был лесной завал 40 сажен шириной, «а длина лесному завалу от замка тульской Щегловской засеки до замка коширской Оленковской засеки». На большой дороге (в Потетинских воротах) поставлена дубовая башня 3 сажен больших, покрытая тесом дубовым и снабженная двумя мостами и двумя дубовыми створчатыми воротами. Башня, как обычно, защищена острогом, валом и рвом, через который перекинуты дубовые мосты, «и тот ров полон воды, больше того копать немочно». Кроме того, с полевой стороны башня защищена двумя рядами надолоб. Через речку Воркушу намощен мост 5 сажен. С русской стороны башня тоже окружена четырехугольным острогом с дубовыми створчатыми воротами в нем против башни и с надолобами, «а через вершину мощен мост 7 сажен», и около него устроен лесной завал в ширину на 10 сажен. Всего лесной завал был устроен на 11 верстах. Об окончании работ было доложено государю, и на донесении Колтовского в Разряд была сделана помета: «Государю то ведомо, а ждати отписки и чертежу с Тулы от бояр и воевод, каково дело, и по указу ли сделано, и то ему отписать»[577].