Седьмое звено Засечной черты, веневская Веркушская (название – от стана) засека, было поручено Ивану Яковлевичу Вельяминову[516]. 6 апреля Вельяминов был уже на засеке и послал веневских пушкарей и затинщиков на Тулу за назначенными к нему 12 детьми боярскими, а на Коломну и Епифань за сошными людьми. До 10 апреля никто, кроме деловцов с Венева, к нему не бывал. Сошным людям, собранным с Веневских посада и уезда, Вельяминов приказал возить лес на засеки. «И Веневсково посаду и уезду всяких чинов люди мне, х. т., – писал Вельяминов в Москву, – сказали, что в Веневском уезде в двадцати верстах и больше такова леса к засечному делу, опричь заповедново лесу, взять негде, и за тем твое государево засечное дело ста[ло], всяких крепостей делать нечем». Кроме затруднений с лесом и людьми, Вельяминов одновременно жаловался и на другие препятствия. Сообщая о результатах своего дозора, он писал: «на той, г., засеке ворота и надолобы и всякие крепости погнили, да в той, г., засеке во многих местех редкодуб, и проломы, и дорога многие, и степные места, на которых сакмы татарские. А та, г., засека заступила всево 9 деревень, а тульским и копырским местам от тое Веневские засеки помочи нету, потому что тульские и коширские места заступили тех городов засеки. И я. х. т., веневской Веркошской засеки чертеж и роспись, что на той засеке преж сево было ворот и всяких крепостей, и полых мест, и вновь проломов, дорог и стежек, на которых местех без поделки и без крепостей впредь быти немочно, послал к тебе, г., с сею отпискою».

За эти несвоевременные рассуждения из Москвы Ивану Вельяминову сделали 15 апреля строгий выговор. Грамота из Москвы гласила: «По нашему указу бояре наши тое твоей росписи слушали и чертежу смотрели, и Веркошские засеки чертеж твой с росписью твоею во всем рознился. И в которых местех и на кольких верстах Веневскую засеку надобно делать и крепить, и тово указать не по чему: в чертеже твоем то все подлинно не написано. И как к тебе ся наша грамота придет, и ты б помыслил, с тамошними со всякими людьми посоветовав, в которых местех и на колких верстах для береженья от приходу воинских людей надобно засеку укрепить, и в которых местех… тамошних людей для береженья от приходу воинских людей надобно, делать и крепить на той засеке всякие крепости наспех, чтоб ту засеку всякими крепостьми укрепить до приходу крымсково царя и царевичей и больших воинских людей. А которые девять деревень Веневская засека заступила, и ты б те деревни учинил за засекою и за всякими засечными крепостьми, потому на Веневской засеке по нашему указу и по боярскому приговору велено тебе лесной завал учинить, и в засечных воротех острог и башни поставить и всякими крепостьми засеку укрепить для береженья всево Московскова государства, а не для девяти деревень. А в которые места на засеку для засечнова дела лес надобен, и ты б на то на засечное дело и на всякие засечные крепости лес имал из отставные засеки, которую засеку по твоему досмотру и по совету тамошних людей делать и крепить не для чево. А в которых местех и на колких верстах и саженех и которово числа засечные всякие крепости по нашему указу делать учнешь, и в которых местех и на колких верстах и саженех и для чево засеку отставишь, – и ты б о том о всем к нам подлинно отписал и чертеж той всей Веневской засеки, росписав подлинно, прислал. А однолично б тебе тово себе в оплошку не поставить, на Веневской засеке против нашево указу всякие крепости учинить вскоре, до приходу больших воинских людей»[517].

Покуда Вельяминов переписывался с Разрядом относительно своих строительных недоумений, коломничи, дворяне и дети боярские всем городом, и вдовы и недоросли, подали следующее челобитье: «По твоему г. указу велено, г., нам, х. т., делать засека веневская Вер[куш] ская. Милосердый государь, пожалуй нас, х. т., вели, г., то свое засечное дело нам, х. т., розвытить против наших живущих четвертей, и ми, х. т., тое засеку станем делать сами с людишками и со крестьяны, на твою г. службу, сделав, поспеем на срок, для тово, чтобы нашим крестьянишкам продажи и убытку не было, и домишка бы наши не разорилися». Челобитье это было встречено в Москве благосклонно. «146-го апреля в 12-й день. Государь пожаловал, велел им сделать с живущих чети засеку но развытке, что на живущию четь доведетца, и о том дать грамота на Коломну, что живущие чети, что за ними [и?] за вдовами, послать к Ивану Вельяминову». Грамота по этой помете на имя коломенского воеводы кн. И. И. Шаховского была составлена в приказе в тот же день. Грамота гласила: «И как к тебе ся ваша грамота придет, и ты б с платежных книг Коломенсково уезда список, что за коломничи за дворяны и за детьми боярскими, и за вдовами за недоросли в живущем четвертные пашни порознь, отослав к Ивану Вельяминову на веневскую на Веркошскую засеку за своею рукою тотчас, да о том к нам отписал». На обороте вставлено: «А будет Иван Вельяминов к тебе отпишет, что дворяне и дети боярские коломничи, и вдовы, и недоросли с живущих чети деловцов вскоре не вышлют, и ты б дворян и детей боярских, и вдов, и водорослей с поместей и с вотчин деловцов против сошного письма собрав, отослал к Веневской засеки по прежнему вашему указу» (зачеркнуто в конце: и на ослушных деловцов правил, да о том к нам же писать). 16 апреля соответствующее уведомление было составлено и на имя самого Вельяминова[518].

Вельяминов не поладил и с каширянами. По жалобе каширян 18 апреля Разряд шлет ему приказание задержать сбор уездного ополчения. «И ныне били вам челом, гласит грамота, коширяне дворяне и дети боярские, что ты… править на них (зачеркнуто: тех даточных людей, помесь» их и вотчины, которые в Веневском уезде от войны крымских и ногайских людей запустели), да ты ж де в их помесных лесах велишь на засечное дело всякой лес сечь и возить к засекам. И как к тебе ся наша грамота придет (зачеркнуто: и ты б тех даточных людей, которые указаны взять с трех дворов по человеку с пищалью, без болших вестей не сбирал, а велел им быть наготове. А как будут болшие вести про приход крымсково царя или царевичей или болших воинских людей, и ты б, тех даточных людей собрав, велел быть с собою тотчас. А лес на засечное дело велел сечь в отставных засеках, и ты б по прежнему нашему указу и по сей нашей грамоте с сел и с деревень, которые от засеки в 15 верстах…»[519] (Черновик не кончен.)

20 апреля в Разряде была получена от Вельяминова отписка, в которой он доносил, что засечный голова Иван Бундов, которому велено было быть с ним, «апреля во 16 число от засеки сбежал». «А в той, г., засеке во многих местех учинены порухи многие, и дороги и стежки проложены, – писал Вельяминов, – а у твоево г. дела товарища у меня, х. т., и засечнова головы нет, и за тем твоему г. делу мотчанье великое, а Виневская засека на двадцати на пяти верстах»[520]. Вернуть себе засечного голову ему удалось только 16 мая[521].

Не поладил воевода и с засечными сторожами. 20 апреля в Разряде была получена препровожденная самим Вельяминовым следующая жалоба засечных сторожей, испомещенных в Ростовском и Веркушском станах Тульского уезда. «В писцовых, г., книгах написано за нами по четверику. И как, г., приходил крымской царевич, и домишка, г., наши пожгли и женишки и детишка наши в полон поймали, и мы, г., от тех мест и по ся места голодною смертью помираем, волочимся меж двор. И ныне, г., присылает с Тулы господа пушкарей править на нас, х. т., с четвертей, с трех четвериков, людей к твоему г. делу, а воевода, г., Иван Яковлевич, велел нам быти у веневской у Веркошской засеки, прочь не отпустил, волочимся день и ночь безпрестани». Сторожа просили о том, чтобы им быть «у государева дела у одного города»[522].

Тревога на пограничном карауле. С гравюры XIX в.

Того же 20 апреля Вельяминов уведомлял Разряд, что сошные люди с Коломны все еще не явились к нему, и что он не знает, как быть с лесом, так как, кроме заповедного, иного леса под руками у него не было. В Москве положили такую резолюцию: «146-го апреля в 20 де. Досмотреть в Разряде, чаю, указ о том послан в Коломну, и с Коломны о том писано ж, что выслал людей»[523].

Всего деловцов с Коломны, посада и уезда, Венева, посада и уезда, и Епифанского уезда в распоряжение Вельяминова должно было поступить 2077 чел. В отписке, полученной в Москве 11 мая, он доносил, что 20 апреля к нему с Белевского посада было прислано 50 чел., а с Веневского уезда 68 чел., с Епифанского – 6 чел. и 2 лош. В три дня эта сотня деловцов высекла 1015 сажен лесного завала. 23, 24 и 26 апреля и 7 мая из Коломны было прислано 1521 чел. да 322 лош. Всего у нею оказалось 1639 чел. и 318 лош. В первых числах мая Вельяминов доносит в Разряд, что он «тем сошным людем розмерил по живущим апреля в 25 день ров копать и надолобы и честик ставить»[524].

В обстоятельном донесении, полученном на Туле 11 мая, Вельяминов сообщал о больших повреждениях в засечных лесах.

«И в той засеке, – писал Вельяминов, – за чертою во многих местах лес сечен, и дороги проложены большие дровосечные, а против города Веневы за чертою высечено вдоль по засеке на 2 верстах, а поперег сечено от черты до черты степные стороны, секли Веневсково посаду всякие люди, а с русския стороны секли помещики и вотчинники и по многих, г., местех завалу лесново сечь печево, и твоему государеву делу поруха и мотчанья учинилося многое. И я, х. т., тех сел и деревень крестьян в твоей государевой пене велел давать на поруку до твоево г. указу, и о том, г., мне, х. с., как укажешь». Вместе с тем Вельяминов предостерегал, что его деловцы в случае нападения крымцев совершенно беззащитны: «у сошных людей вогненново бою нету, оберегать засеки и в приход воинских людей сидеть в остроге нечем»[525].

Получив 13 мая из Разряда грамоту о том, что ему надлежит быть «с князем Иваном Борисовичем Черкасским», Вельяминов отправил на Тулу донесение о ходе дел на своем звене. «Веневская засека, – писал он, – от Тульские и от Конторские засеки отроги, и меж тех отрогов с тово места на 2344 саженях». Располагая 1639 деловцами и 348 лошадьми, Вельяминов к половине мая поставил башню и избу у Княжих ворот и ставил перед башней острог, – «да через поля на степи, где лесу нет, в Гробороновых воротех сделано 4 колоды опускных, да на 1641 саженях поставлены надолобы втрое, и честик били, и ров копали, и по рву плетень заплели, и изо рву землю насыпали, и за тем валом пешево стоячево человека не видети. Да теми же сошными: людьми по се время завалу лесново высечено на 3745-и саженех, опричь коломнеч дворян и детей боярских и вдов и недорослей. А коломнечи по г. грамоте з живущево со 61 чети с полосминою апреля с 27-го числа в Княжих воротех острогу поставили на пяти саженех да рву копали и надолобы ставили и честик били около острогу на 6-ти саженех, да мосту мостили на 30 саженех, да надолоб у ворот поставили в две ряд на 2 сот саженех, да колоду опускную, да лесного завалу высекли на 1450 саженех. И завал лесной некрепок, лес редок. Да в Княжих же, господа, воротех надобно 7-мь колод опускных да мосту мостить на 140 саженех, и по обе стороны надолобы ставити в две ряд, и в иных на полых местах надолобы делать, и около острогу ров копать и честик бить. Да степново места промеж дубров не делано па 700 саженех, да лесного завалу не высечено много. А как завал сошным людем сечь отводят, и в то время по живущим четвертям им размерить. ИI сколь скора засеку мочна вделать, и яро то ведати немочно, – в ведряные дни государева дела поспешна, а в ненасья делу мотчанья. И мая, господа, в 9 день коломисчи от засеки поехали на государеву службу на Резань. А по г. указу с коломнеч с живущего с 61 чети с полуосминою довелося было взята с них к засечному делу сошных людей 305 человек да 61 лошадь. Да с Веневского посаду против г. указу маия по 15 число не прислано 35 человек да 7 лошадей. Да с Коломны не прислано 134 человека да 27-ми лошадей. Да по г. указу для подымных людей к Веневской засеке посылав высылать тулевин сын боярской Михаило Сергеев, и по его росписи с Веневского уезду подымных людей 40 человек. И маия по 13 день объявилися у засеки тех людех 30 человек с пищалми. Да у той ж засеки приписные села и деревни Тулского уезду. А ведают и оберегают тое засеку тех сель и деревень приписные сторожи. И по государеву указу довелося с них к Веневской засеке взяти подымных людей, и они г. указу не послушали, подымных людей к засеке на [не?] дают». Вельяминов, повторяя в своем донесении на Тулу сообщение о порухах засечному лесу, сделанное им ранее в Москву, прибавлял, что виновные в этих порухах окрестные жители «чинятца сильни, порук по себе не дают». «И о том, господа, – спрашивал воевода, – мне как укажете. А подьячево со мною у г. дела нет, написать и выложить и смету учинить некому». На пространной отписке Вельяминова на Туле была положена следующая резолюция: «Отписать, чтоб прислал товарища с чертежам и росписал бы в чертеже, которое место делать, и как он писал наперед сево о том к государю, что он делает засеку за засекою. Да и про то к нему отписать, что он такими многими людьми делает мешкотно, мошно было ему такими людьми давно отделать: из иных мест пишут – немногими людьми делали, и засечные дела в сиделке»[526].

Между тем с засеки на Вельяминова поступали жалобы. Так, 22 мая на Туле были заняты разбором жалобы на Вельяминова дворян московских и жильцов. Засечные работы Вельяминов разделил по жеребьям между деловцами коломенских дворян и детей боярских и дворян московских, владевших землей в Коломенском уезде. «И крестьянишка наши били челом дворяне московские, жеребьи свои, что им по розвытке довелося, зделоли. И нынеча, г., пришел к нам на Тулу от засешнова дела Сидора Лодыженского детина Фетка Иванов, а сказывает про людишек наших и про крестьянишек: от воеводы Ивана Вельяминова к ним налога многая». Детина рассказывал, что Вельяминов за взятки одних деловцов отпускал, а других заставлял делать чужие участки. Дворяне московские и жильцы жаловались на его «налогу» и писали: крестьянишки, г., наши и людишка от ево Ивановой налоги и изгоны хотят бресть розна мима старых своих куч, а нам, х. т., и достоль розоритца, к тех место крестьянишек своих и послать будет некова. А коломничи, г., дворяне и дети боярские отдельной свой жеребей отделоли и крестьян своих и людей от засеки отпустили. А наши людишки и крестьянишки беспомощны, вступитца за них у того засешнова дела некому, и потому, г., те наши людишка и крестьянишка прислали от собя от засеки теме, государю, бить челом, что изгона им многая. А которые де г., наши крестьянишка придут на перемену, объявятца де ему Ивану, и он де Иван велит и тем крестьянишком и обем половинам тут жа делать». Дворяне московские просили расследовать действия воеводы и деловцам их «от того засешнова дела свободу учинить», отпустив их по домам.

22 мая крестьянин С. Лодыженского Федор Иванов был допрошен князем Черкасским с товарищи. Черновой протокол его допроса сохранился. Федор показал, что его прислал с засеки к боярину его Сидору Лодыженскому сотцкой Ивана Новикова человек Матюшка Яковлев, с своею сотнею «по совету со всеми посошными людьми для тово, что им посошным от Ивана Вельяминова теснота и налога большая. Пришло де их на засеку посошных людей деловцов 2077 человек, и розвытил де на них на всех Иван Вельяминов надолоб и рву копать и честику бить на десять человек по десяти сажен. И после де розвытки он Иван – поймав посулы, отпустил по домом 1477 чел., а осталось де толко их 600 чел., и они де достальные люди жеребьи свои поделали. А как они жеребьи свои поделали, и Иван де Вельяминов накинул на них делать тех посошных людей жеребьи, которых он Иван отпустил, и им де стало быть у дела невозможно. Да он же де Иван велел им на себя избы и баню ставить и погреб делать. И они де на избы и на баню и на погреб лес готовят и возят. Да они ж де как лес на башни и на острог и на избы привозят, и Иван де тот лес велит им привозить к своему шатру к записке. А от записки емлет з бревна по 2 деньги. А имал де от записки денги подьячий, а как ево зовут, тово он не ведает. А как хто от записки не даст, и он де тех бревен и записывать не велит, и те де бревна и пропадут. Да они ж де посошные люди, как сперва пришли на засеку для засечново дела, и с них де со всех с 2077 чел. збирал голова Григорей Гомзяков по алтыну с человека, а по Иванову ль веленью, и кому он те деньги отдал или себе взял, тово он не ведает»[527]. В конце мая такая же жалоба стольников, стряпчих, дворян московских, жильцов и иноземцев, коломенских помещиков и вотчинников, была отправлена и в Москву. Челобитчики жаловались на те же злоупотребления Вельяминова, дополняя свои жалобы указанием на то, что Вельяминов «для своей бездельной корысти надолобы деланые посекает и иные велел ставить, и многие затейные дела сверх г. указу делал, и нынече, затеев, делает, и вал земляной через степь копает, и людишек и крестьянишек держит для своей бездельные корысти». Челобитчики просили о наряжении сыска про те «затеи» Вельяминова[528].

На Тулу между тем продолжали поступать отписки Вельяминова, в которых он по-прежнему жаловался на недосылку деловцов и на разбег их. 26 мая на Туле было получено его обстоятельное донесение в ответ на требование с Тулы сообщить отчет о ходе дел на Веркушской засеке. Вельяминов писал, что он делает засеку по старому чертежу», «а не новою делают засеку». Он поставил в Княжих воротах башню, острог и сторожевую избу, вокруг острога выкопал ров, набил частик и начал мостить в воротах мост. «А лесной завал досечен, – писал он, – и через поля надолобы и честик сотные люди многие сделали, а иные отделывают, и ров выкопал, а достолной ров на пятидесяти саженех докапывают, и на степи ров копан для поспешенья, и земленова валу надобна повысить». В воротах он сделал 4 колоды опускных и через ров мост. Вельяминов находил, что в Грабороновых воротах надобно поставить земляной городок да подле рву два городка для бережения и отходу государевым ратным людем и два моста через Большой Осетр и через Меньшой Сухой Осетрец. Приняться за эти работы без государева указа Вельяминов не решался. Кроме того, через Большой Осетр надо было набить частик, которого сейчас нельзя было поставить из-за большой воды. С Коломны и Венева по 25 мая деловцов к нему не прислали, «и за тех нетчиков, и которые от засеки бежали, их жеребей, всякие крепости, делают для поспешенья сошные люди, которые иные у дела». Вельяминов сделал деловцам только один смотр, так как сошные люди «были врозни у дела». В удостоверение разбега посохи Вельяминов прилагал роспись скрывшимся деловцам. На Туле его деятельностью остались недовольны, на отписке его положена помета: «Отписать: велеть вал повысить и крепостьми всякими укрепить, без чево быть нелзе, и мост поделать. А о том ему отписать с осудом: писал наперед сево, что деловцов мало, а смотрел непочасту»[529].

Недовольство деятельностью Вельяминова в связи с жалобами на него разрешилось назначением над ним ревизии. 27 мая Разряд послал Черкасскому приказание нарядить над Вельяминовым следствие[530]. Но Черкасский упредил это распоряжение отправлением на Веркушскую засеку дворянина московского Осипа Елизарова. Елизаров уже 25 мая был на Веркушской засеке и начал следствие над Вельяминовым. В инструкции Елизарову были выписаны жалобы, поданные на него служилыми людьми. Впрочем, первоначально следствие относительно деятельности Вельяминова было официально прикрыто другим поводом, по крайней мере, для Вельяминова. В своей отписке, полученной на Туле 1 июня, Вельяминов сообщал следующее: «Прислан от вас с Тулы Иосип Елизаров обыскивать сошными людьми, а по г. указу многим сошным людем за непослушание и которые воруют, вином торгуют, чинил наказание нещадно, а у которых людей вино выпето, тем людем послал роспись». В ответ на его отписку с Тулы распорядились «сыскивать (о вине) накрепко».

Дело с вином обстояло так. 6 мая туляне дети боярские привели с вином крестьянина коломенского епископа Рафаила Давыдка Осипова, «а с ним принесли боченок вина, а в нем с полведра, да ковш да чарку». Давыдка сказал, что он вино привез с собой, а продавал в чарки. Десятник Гараська Ермолаев жаловался на двух казаков его десятка, «что они пиют у сошных людей в чарки».

Тотчас же «на выймовку» были посланы понятые: двое детей боярских, веневский посадский человек и казак. У крестьян Емельяна Бутурлина они «вынели» в бочке с ведро вина, да ковш, да чарку. Крестьянин, у которого оказалось вино, сослался на то, что он торговал им по поручению приказчика, а приказчик уехал на Тулу. Расследование было продолжено, п удалось найти еще «бочку вина да галенок, да два ковша винных копеечных, а третей ковш большой, по два гроша вина продает. А питухов с собою не привели: розбежались де». Это вино оказалось у коломенского крестьянина Никиты Вельяминова – Марка. Марк сказал, что вино это принадлежит его приказчику, а приказчик уехал на Тулу[531].

Вельяминов скоро почувствовал, куда еще направлен розыск Осипа Елизарова. В последних числах мая Вельяминов уже жалуется Черкасскому на то, что Елизаров «обыскивал неправдою и с носеганьем»: «Сошных людей многих бил, а велел им говорить на меня». В грамоте, адресованной Вельяминову, Черкасский объяснял воеводе, что «велено ему (т. е. Елизарову) по наказу сыскати посошными людьми всеми людьми накрепко, а не одними теми, у которых вино вынято»[532].

Свои оправдания Вельяминов превратил в обвинительный акт Елизарову. «Как приехал к засеке Осип Елизаров, писал Вельяминов Черкасскому, мая с 25 числа июня по 2 число сошные люди не слушали и за[се]чных крепостей не делали, и за тем засечное дело стало…»[533]. В другой отписке Черкасскому Вельяминов пытался по-своему изобразить ход дел у него на засеке. Деловцы пришли к нему «после иных засек две недели спустя, а зачели делать апреля с 25-го числа». Следуя г. указу, сошных людей он «нудил и делал наспех». «А за непослушанья, что ров копали не по указу и надолобы и честик делали худы, а иные делать не хотели, и от воровства унимал, чинил наказанья, бил нещадно». Правильный ход работ был нарушен появлением по доводу Сидора Лодыженского Осипа Елизарова. «И сошные люди, – писал Вельяминов, – в обыскех по меня затевают ложно за то, что им за государево дело чинил наказанья, бил нещадно». Вельяминов утверждал, что на его засеку прислано было 1646 чел., из которых самовольно сошли 71 чел., и «в то число объявились у засеки вместо тех беглых людей 28 чел.»; не дослано 35 чел. с Веневского посаду и 91 чел. с Коломны. Коломенские дворяне и дети боярские уехали с засеки, а с ними должно было быть 305 чел. На упрек в том, что он построил себе мыльню, конюшню да погреб, Вельяминов возражал: <в К[н]ежих воротех поставлена изба сторожевая, а на меня сошные люди хорόм ничево не делали». Вельяминов жаловался, что с него требуют скорейшего окончания засечных работ, а «Осип Елизаров списки сошных людей, пересмотри, у себя держит маия з 25-го числа по двадесять девятое число. И сошные люди не слушают, засечных крепостей не делают, и за тем государева дело стала». И которые люди от засеки розбегутца, писал воевода, и мне про тех людей ведати не по чем, и мне бы в том от государя в опале не быть. А подьячева со мною у государева дела нет, а сам грамоте ма[ло] умею, писать всяких государевых дел некому». На отписке помета: «Отписать к Осипу Елизарову, велеть сыскивать. А засечново б дела не поставить, велеть делать попрежнему с поспешеньем»[534].

Вельяминов энергично продолжал оправдываться и уверять, что «Осип Елизаров обыскивал с великим посеганием и неправдою: сошных людей бил и мучил, а велел на него говорить неправду». Милость, государь, покажи, князь Иван Борисович, взывал воевода, вели сыскать вправду и тех нетчиков, которые от засеки бежали, опросить, по чьему они отпуску от засеки сходили и что кому от тово довали, чтоб мне от Осипова посиганья от государя без вины в опале не быть. А только б, государь князь Иван Борисович, мне было воровать и оттого корысну быть, и по государеву указу на Веневе государев окольничей князь Семен Васильевич Прозоровской, и оне б на меня в моих неправдах государю били челом, а окольничему князю Семену Васильевичу извещали, и на Веневе всяких чинов людем являли. А сошным, государь, людем маия с 9 числа смотру не бывала, потому што были у засечного дела врозни. И которые люди от засечново дела розбегутца, и мне про них ведать пе по чему – Осип Елизаров ко мне списков сошных людей маия по 31 число не пришлет. А сошных людей непослушанья великое, и отказывают мне, что они послали к вам бояром бить челом об отпуске. И государеву делу чинитца мотчанья великое. И мне б в том их непослушанье от государя в опале не быть. Да по государеву указу и по вашему боярскому сыщик Осип Елизаров про сошных людей меня допрашивал перед сошными людьми всеми и к той скаске руку приложить не дал, а писал, государи, к вам бодром по меня непослушанья, бутто я к той своей скаске руки не приложил, и я, государи, скаску послал к вам бояром за своею рукою. А подьячева у государева дела со мною нет, к государю писать и о всяких делех и к вам бояром некому». Для подкрепления своей версии Вельяминов прилагал и сказку, снабженную его собственным рукоприкладством. Сказка гласила: «Маия в 25 день по государеву (п. т.) указу и по показу боярина князя Ивана Борисовича Черкаского с товарищи сищику Осипу Елизарову Иван Вельеминов в допросе козал. По государеву (п. т.) кресному целованью от Веневские засеки сошных людей 1477 человек от засечново дела не отпускивал, и посулов с них от тово не вшивал, и тех людей пасошных деловцов засечново дела не накладывал. Сошных людей по росписям к засекам прислано 1646 человек, ис того числа по скаске десятников бежали 71 человек, да в недосылке с Веневы с посаду 35 человек, да с Коломны 91 человек, да коломнеч дворян и детей боярских 305 человек. И за тех людей коломничи дети боярские засечное дела делали сами и поехали по государеву службу, а те люди с Коломны против государева указу в том же числе в недосылке. А лесу к записке к шетру вазить не веливал, и от записки подьячему з бревна имать не веливал, и голове Григорью Гомзякову по себя денех збирать не веливал, и на башнюю, и на конюшню лесу возить и погреба делать по себя не веливал. А подьячево у государева дела со мною нет, а имал для письма диячка Коломенского посаду Ивашка Павлова. И тому дияку пришла перемена, и он збрел на Коломну жить». На Туле была положена следующая резолюция: «Отписать с осудом, что он зделал негораздо, что сыщику речи дал и руки не приложил, а присылает речи мимо сыщика, а сыщику велено у нево взять за рукою. А засеку велено доделывать Осипу Елизарову, и он бы наказ и списки и указные грамоты отдал Осипу. А по дьячка послать на Коломну – велеть прислать на Тулу»[535]. «И ты то сплутовал, – отвечали Вельяминову с Тулы, в грамоте, разработанной из этой пометы, – что сказку свою к нам прислал, довелось было тебе сказку свою отдать к сыску Осипу Елизарову, а то ты на Осипа Елизарова затеваешь, будто он обыскивает про тебя с посеганьем (зачеркнуто: про твое плутовство). Нам на Туле в роспросе сказывал (так!) Ивана Никитича Романова крестьяне про твое плутовство, что они тебе отнесли, купя, меду четыре пуда, а дали три рубли (зачеркнуто: мы велели засеку доделывать Осипу Елизарову), а тебе у дела быть не велели, и ты б г. наказ и списки посошных людей и г. указные грамоты отдал Осипу Елизарову»[536].

В июне развязались языки и у коломенских посадских людей. Они подали челобитную, в которой жаловались на то, что Вельяминов заставил их деловцов доделывать участки, брошенные некончеными коломенской уездной посохой, и их деловцам пришлось поэтому поработать на черте 3 лишних недели; когда было кончено и это задание, Вельяминов, послав соответствующие донесения на Тулу и в Москву, деловцов все-таки не отпустил – заставил их «вновь земляной вал высить, и дерном выкладывать и землю насыпать. Коломничи подчинились, вал земляной высили, верх косой сажени, а поперег тож, дерном выклали и землю насыпали», всего 115 сажен, но затем 4 июня били челом на задержку кн. Черкасскому. Черкасский отдал распоряжение отпустить коломенских деловцов с засеки. Вельяминов их отпустил, но… без соответствующего уведомления коломенского воеводы. 22 июня коломничи опять должны были ехать с челобитьем на Тулу, Черкасский снова предписал И. Вельяминову дать им формальное разрешение вернуться в Коломну, и опять И. Вельяминов не послушался Черкасского. Между тем коломенский воевода, не имея официального уведомления о роспуске коломенских деловцов, «пересажал» их в тюрьму. То же самое проделал с коломенскими деловцами, случившимися на Веневе, и кн. Прозоровский. Все эти обстоятельства, вскрытые на Туле челобитьями коломничей, конечно, не послужили на пользу И. Вельяминову[537].

Вельяминов оправдывался и перед Прозоровским, 3 июня он ездил на Венев и жаловался Прозоровскому на разбег посошных людей. Но хлопоты эти не помогли Вельяминову, и Прозоровский распорядился передать начальство над засекой Елизарову[538], приказав, однако, Елизарову списки даточных людей, отобранные им у Вельяминова, возвратить ему обратно[539]. Между тем материал следствия, веденного О. Елизаровым, был доставлен на Тулу, и с Тулы был представлен в Москву обстоятельный доклад относительно злоупотреблений И. Вельяминова[540].

Следствие относительно злоупотреблений И. Вельяминова было ведено Елизаровым энергично, и допрошены были едва ли не все деловцы, работавшие на Веркушской засеке. Ответы допрашиваемых заносились в протоколы от отдельных групп деловцов, взятых с посада или с владений одного владельца; но иногда показания записывались и со слов деловцов, выставленных несколькими владельцами. Показания делались или самим посошными людьми, или их старостами и десятскими, формулировались они однообразно. Так, даточные с коломенской вотчины Чудова монастыря, с. Высокого, показали, что «собрали они меж себя с полутораста человек 10 рублей денег на Ивана Вельяминова, а збирал и отдал те денги Ивану Вельяминову сотник их Карпунка Денисов». Даточные, боярина Ив. Ник. Романова показали: «Ивану Вельяминову, собрав денгами с розных помещиков со ста с 15 человек и купя меду четыре куды, отнесли в стал…» Деньги собирались с посохи не только на Вельяминова, но также и на засечного голову Григория Гомзякова, и на дьячка, сидевшего «у записки бревен», которого никто из посохи не мог даже назвать по имени, и на человека И. Вельяминова Богдашку. Высокое положение владельцев не избавляло посоху от уплаты контрибуции: платили не только деловцы рядовых служилых людей, но и деловцы монастырских вотчин и крупных бояр. Большинство допрашиваемых утверждало, что деньги ими собирались по их инициативе без всякого вымогательства со стороны Вельяминова или Гомзякова – «в почесть», «чтобы (Вельяминов и Гомзяков) им налоги не учинили» и т. д. Крестьяне посольского дьяка Максима Матюшкина, например, показали, что они дали Гомзякову 10 денег «в почесть, чтоб от него налоги не была, а у иных просил честью». С некоторых деловцов их десятские сбирали деньги, даже не объясняя, кому этот сбор предназначен. Согласно показаниям посошных людей, И. Вельяминову было передало всего 32 р. 6 ал. 2½ д., 5 пудов меда, вина на 2¼ р., рыбы на 20 алтын. Гр. Гомзяков получил 25 р. 3 ал. 4 д., а дьячок грошами и денежками набрал 1 р. 16 ал.[541]

Были показания и вполне благоприятные для засечной администрации. Так, деловцы веневские и даже коломенские посадские и некоторых владельцев показали очень уклончиво, что «налоги им от Ив. Вельяминова никакие не была, и посулов с них не имывал, и голова Григорей Гомзяков по алтыну с них не збирывал, и подьячему от записки по две деньги з бревна они не давали и на баню и на погреб лесу Ив. Вельяминову не важивали. А отпускал ли Иван посошных людей и имал ли с ково посулы, или голова что с ково збирал, или хто подьячему от записки дал, – таво не ведают. А дела засечное по розвытки ль на них Иван клал или нет, таво они не знають: сколько кому велит отвесть от меры, то и делают, а зделав то де(ло), и он иное заставить. А сколько у Ивана посошных людей по списку была, то они не ведают же. А изба поставлена в остроге ими сашными людьми, а для чево тае избу (И. Вельяминов) велел поставить, для государева ль дела или себе, – таво они не ведают».

С прямыми и решительными обвинениями против И. Вельяминова выступили только 3 деловца Сидора Лодыженского, но и они показали лишь следующее: «Посошных людей Ив. Вельяминов отпускал ли и посулы с них имал ли, и таво они не ведают. А с них Ив. Вельяминов и голова Гр. Гомзяков ничево не имали, и подьячему от письма с бревен не давали. А товарища своего Федку Иванова посылали они бить челом от себя, а не ото всех посошных людей – о том, что нам перед посошными людьми от Ивана налога: и бьет и дела велить переделывать. А на баню и на погреб лесу Ив. Вельяминову не важивали». По поводу других вопросов (порядок разверстки работы, общее количество деловцов на засеке и т. д.) деловцы Ладыженского отозвались незнанием. Относительно бани и погреба для Ив. Вельяминова все деловцы показали единодушно, что леса на погреб и баню они «не важивали».

И Вельяминов и Гомзяков оправдывались. Согласно тексту протоколов, И. Вельяминов показал на допросе почти то же, что и в цитированной отписке. «От государева дела з засеки посошных людей 1477 человек не отпускивал и посулов с них не имывал ни с одного человека и на сошных людей засечного дела отпускных людей жеребьев не наметывал. А делоли они не по развытки, свалом». Стараясь показать свое усердие, воевода объяснял, что в недосылке у него числилось 474 деловца, и тем не менее с присланной посохой он высек 1400 сажен завала, намостил в воротах 30 сажен моста, поставил опускную колоду и 5 сажен острога, выкопал 6 саженей рва, набил частик у острога и на 200 саженях соорудил надолобы.

Посоху он отпустил не за взятки, уверял воевода, а только по государевой грамоте, когда деловцы уже закончили свое дело. Г. Гомзяков показал, что он не знает, сколько было всего посохи на засеке у И. Вельяминова и что по алтыну с 3077 чел. «на Ивана Вельяминова он не «збирывал». «А которые розных помещиков крестьяне ему, Григории, давали что в почесть, и тех денег ему дошло 5 рублев. А хто имяиы давали ему что в почесть и посколку, того он не упомнит». На остальные вопросы Гомзяков отвечать отказался: брал ли Вельяминов посулы, возила ли ему посоха на баню и на погреб лес, для чего поставлена Вельяминовым изба и т. д. – Гомзяков не знал[542].

В первых числах июня Вельяминов, вероятно, впредь до решения дела в Москве все-таки не был устранен от заведывания засекой. 1 июня он сообщал на Тулу о том, что Иван Бунин прислал к нему с Белева 10 чел. наемных людей, и 38 чел. явились с Белевского посада. В начале июня он хлопочет о доставлении на свое звено наряда. Вельяминов указывал на опасное положение этого звена при том незначительном количестве людей, которым он располагал. На отписке его была положена такая резолюция: «Отписать: велеть сбирать подымовных людей и быть с теми людьми до прибавочных людей, а по вестем людей прибавить»[543]. 3 июня он произвел смотр деловцам, объявившимся у Веркушской засеки, и составил список нетчикам[544]. 7 июня на Туле была получена отписка его, в которой он жаловался на разбег деловцов[545]. Только 10 июня последовало окончательное решение, И. Вельяминов был окончательно отстранен от должности и принужден был ее сдать своему заместителю Осипу Елизарову[546]. Не успел Елизаров вступить в отправление своих обязанностей, как уже вызвал неудовольствие своего ближайшего начальника: 11 июня Прозоровский жаловался на него на Тулу, что он не укрепляет засек и не пишет ему[547].

Вельяминов, по-видимому, или временно как-то сумел оправдаться, или Елизаров был отстранен вследствие недовольства этим назначением со стороны князя Прозоровского. В конце июня мы опять находим Вельяминова на Веркушской засеке, выражающим Прозоровскому свое беспокойство о том, что не хватает деловцов[548]. На то же он жалуется Прозоровскому 6 июля, сообщая, что нетчики и ослушники с Коломенского посада и уезда к нему до сих пор не присланы и засеки «делать ему некем», и препровождает роспись полковника Росформа, сколько тому надо пороху, пулек, фитилю, пик и шпаг[549]. Мы видим Вельяминова на Веркушской засеке и в конце июля: 27 июля на Туле было получено от него донесение о разбеге его прибора. В мае из Белева были к нему присланы 10 чел. охочих людей, которым было выдано жалованье с мая по декабрь по 8 р. на человека. 19 июля новоприборные, казак Олешка Максимов кузнец, Самойлик Федоров портной мастер, Мишка Коргошин, Осипко Тишин кузнец, Иван Филиппов кузнец, с государевой службы от Княжих ворот сбежали. С Тулы в ответ на донесение Вельяминова распорядились нетчиков выслать из Белева обратно, учиня им наказанье[550].

Только 5 августа Вельяминов был окончательно сменен, и на его место на Веркушскую засеку был назначен кн. Федор Самойлович Бельский, 7 августа Вельяминов был отправлен на Тулу для «подлинного сыску»[551].

На Туле началось теперь и новое дело о злоупотреблениях Вельяминова, вызванное челобитьями крестьян Ивана Никитича и Ирины Никитичны Романовых. Оно было отчасти продолжением первого. 19 августа над Вельяминовым на Веневе было наряжено следствие, на этот раз порученное самому Прозоровскому. Черкасский препроводил Прозоровскому данные о злоупотреблениях Вельяминова в мае месяце, когда тот стоял в Озеринской слободе у казака Гурка, и сообщил о том, что люди, сбиравшие на Вельяминово деньги, сысканы и приведены на Тулу. на допросе крестьянин Романовых Офонька Игнатьев сказал, что он собрал с крестьян Ивана Никитича и Ирины Никитичны три рубля денег и на те деньги купил на кабаке меду четыре пуда, и тот мед был доставлен к шатру Вельяминова, а Вельяминов тот мед отослал на Венев к себе на подворье. Вельяминов возражал на это, утверждая, что он меду не брал и на Венев не отсылал, «а то де он слышал, что к дворнику ево катку меду привезли, а принел тот мед дворник без ево ведома. И как тот мед привезен, так де и по ся места стоит, а хто тот мед привез, и х кому привезли, тово он не ведает». Черкасский поручил Прозоровскому произвести следствие на месте, выяснить всю историю с медом и разузнать, сколько пудов его привезено на подворье к Вельяминову. «А что в роспросе Ивана Вельяминова дворник Гуцко скажет, и ты б те роспросные речи прислал ко мне тотчас с нарочным гонцом»[552], – обращался Черкасский к Прозоровскому.

Прозоровский не замедлил расследованием: 21 августа Черкасским был уже получен от него ответ. 20 августа Прозоровский расспросил дворника Гурку накрепко. Гурка показал, что за неделю до Николина дни к нему на двор привезли кадку меду, пуда с четыре, – «сказался де денщик (т. е. денщик Вельяминова), да с ним три человека посошных людей. И поставили де они тот мед на погребице, а сказали де жене ево Гуркове, что де тот мед велел Иван Вельяминов поставить у нево на дворе на погребице». Самого Гурки не было дома, и имен людей, привезших мед, он назвать не мог. Дня три спустя приехал от засеки человек И. Вельяминова, Богдашка, «да тот мед поставил в погреб к своему меду». Отправляясь на Тулу, Вельяминов захватил с собой и свой мед из погреба, – «а тово де меду не велел имать, а сказал де ему Иван про тот мед, что де нельзя ево с собою взять для тово, что сказывают де посошные люди, что бутто де тот мед посошные люди принесли к нему к Ивану в поминках, и тому де меду стоять до времени»[553]. История с медом и решила окончательно судьбу Вельяминова.

Кн. Бельский, сменивший Вельяминова, весной и в первую половину лета находился при Черкасском и исполнял его специальные поручения. Так, например, от производил сыск над Михаилом Колтовским. Явившись на Веркушскую засеку, Бельский не нашел налицо своих ближайших помощников. «И которые были по г. указу с Иваном, и тем велено быть со мною. И в г. наказе написано: велено быть у дела с Иваном голове засечному Ивану Бундову, да приказчику засечному Федору Терехову, да засечным сторожам. И голова Иван Бундов стоит в посаде, а приказчик и сторожи засечные живут по домом, и вы, господа, – спрашивал Бельский, – как о том укажете». Из 12 человек, назначенных на засеку тулян детей боярских, не оказалось налицо ни одного, а из 10 новоприборных казаков присылки Ивана Бунина не оказалось пятерых. «И у ворот на карауле, – писал Бельский, – и у наряду и у казны пушечной людей мало». На Туле положили платоническую резолюцию: «Отписать: велеть голове быть с ним, и сторожем велеть дозирать засеки безпрестанно»[554].

Если Вельяминов плутовал с медом, то Бельский не отличался, по-видимому, изобретательностью. Так, он споткнулся даже о такой нехитрый вопрос, как устройство на Веркушской засеке сигнальных огней, и запросил указаний с Тулы[555].

К сожалению, мы не располагаем данными относительно итога засечных работ на Веркушской засеке.