Пятое звено Засечной черты, каширская Почесская засека, было поручено Тимофею Ивановичу Боборыкину[476]. Боборыкин явился на засеку 7 апреля и «посылал по засечново голову и по приказщика и по сторожей пушкарей». «И пушкари, приехав, сказали, сообщал воевода в Разряд, что голова и приказщик и сторожи на Москве, да и тутошние окольные люди мне, х. т., сказали, что засечной голова и приказщики сторожи взяты в твоем г. засечном деле в Пушкарской приказ». Боборыкин предпринял досмотр засеки, продолжавшийся 5 дней, с тутошными и окольными людьми, – «куды была ведена засека изстари, и по черте куды ставлены грани с польскую и с русскую сторону от поместных и от вотчинных земель»[477], – и послал свой досмотр с росписью сопровождавших его окольных людей в Разряд.

Засека тянулась в длину на 15 верст, от р. Мордвеза по р. Осетр[478], а в ширину простиралась на 7 верст. Она включала в себя Ореховский пролом, «куды шли крымские люди в 141 году». Старые укрепления почти совершенно разрушились: засеки, остроги, городки либо сгнили без остатка, так что и «признак никаких нет», либо от них «только малые признаки» остались. Между тем по естественным условиям эта сухая местность особенно нуждалась в искусственных заграждениях, так как на Каширской засеке топких рек, и озер, и болот, и ржавцев, и колодезей от реки Осетра по речку Мордвез не было. Без укрепления этого пролета обойтись было нельзя, а лесу на засеки взять было негде. Лес, вырубленный на старые, уже разрушившиеся засеки, не успел еще окрепнуть. Так, между Ореховским проломом и Почесскими воротами «завал весь згнил без остатку, и никаких признак нет, опричь тово, что в том месте, где бывал вален завал лесной, лес тонок и редок, а поперек тот завал вален был 100 сажен». В Разряде вместо ответа по существу ограничились платоническими пожеланиями. На отписке Боборыкина 4 мая была положена такая помета: «Засека крепить по наказу, как… крепчи, а о всяком засечном деле писать к боярину князю И. Б. Черкасскому с товарищи»[479].

«Сошные люди» с Каширских посада и уезда начали сходиться к Боборыкину с 16 апреля; к 18 апреля у Почесских ворот было 315 чел.; 1 мая явились 10 деловцов с каширских патриарших вотчин. С явившимися к нему деловцами Боборыкин немедленно приступил к работам. К 29 апрелю он сделал у Почесских ворот башню с 2 воротами и по 60 сажен стоячего острогу по обе стороны башни до Осетра и Мордвеза да заграждение из опускных надолоб перед воротами. Окончив эти укрепления, Боборыкин отправил деловцов 30 апреля на Ореховский пролом и сделал завал от пролома до Мордвеза на 250 саженях в длину и на 25 саженях в ширину. 1 мая стали валить завал от Ореховского пролома к Беляевскому. На отписке Боборыкина, доложенной государю 4 мая, была положена резолюция: «что зделано, и то ведомо», а впредь предложено было с отписками обращаться на Тулу к Черкасскому и следовать его распоряжениям[480].

Боборыкин жаловался на трудности заданной ему задачи. Ему надо было «сделать», т. е. перехватить 30 проломов и 16 стежек, соорудить башни, острог, надолобы «против прежнево, как было делано изстари, и на полых, не на крепких, местех велено валить земляной вал на 15 верстах». Между тем на работы к нему были предназначены только 343 человека деловцов да 68 лошадей. Боборыкин жаловался, что ему «засечным делом поспешить вскоре некем, потому что людей мало, а татарских проломов, дорог и стежек много». «А сказывают, г., мне, х. т., – писал Боборыкин, – коширяне дворяне и дети боярские и их крестьяне и старожильцы, что преж сево тое Каширскую засеку делали многих городов сошными людьми, а не одним Конторским уездом». Опасения Боборыкина были выражены гиперболически: «укрепить теми людьми вскоре не успеть, что во многих, г., местех доведетца земленой вал, и мне бы, х. т., в том засечном деле от тебя, г., в опале и смертной казни не быть». Указывал Боборыкин и на то, что на других засеках, на Рязани и на Веневе, у воевод велено «сошным четвертным людем быть многим, тысечи по 2 и по 3, а делать засеки верст на 15, а иным по 10 верст», – «и им твоим г. засечным делом такими большими людьми и всякие засечные крепости учинить мочно, а мне, х. т., теми малыми людьми засечным делом поспешить отнюдь не мощно». В Разряде на его отписке была положена 4 мая резолюция: «Отписать: засеки велено делати не по старому, засеку делать по нынешнему государеву указу и наказу, каков дан тебе»[481].

Боборыкину приказано было следить за сохранностью засечного леса: «Беречи велено тово накрепко, чтоб на Каширской засеки городские и даточные и уездные люди засечново лесу не секли, и никаких для дел за Засечную черту не ездили, и дорог не накладывали, и иные никакие порухи на засеках не делали». Между тем при его досмотре оказалось, что «в Каширской засеке в засечной черте с польскую с русскую сторону и середи большово засечново лесу, где была ведена засека от реки от Осетра по речку по Мордвез, засечнова всяково лесу против деревень розных помещиков высечено много». «А хто тот лес сек, – писал Боборыкин, – и мне, х. т., про то неведомо, и сыскивать мне не указано, и мне бы, х. т., в той засечной порухе, что до меня, х. т., высечено, от тебя, г., в опале не быть». Разряд отвечал Боборыкину обычными фразами о «раденье и поспешенье»[482].

Жалобы на недостаток людей Боборыкин повторял и в половине мая. Посылая Черкасскому отчет о своих работах, Боборыкин сообщал, что он следует линии прежней засеки – «против прежнево», руководясь полученным им наказом. Из назначенных к нему 8 детей боярских у него оказалось только 6, а из 343 деловцов – 327 чел., между тем как на Туле почему-то думали, что у него должно быть 10 чел. детей боярских и 443 деловца. «А по сметке. господа, моей, – прибавлял Боборыкин, – и против тово, что преж сево сделано, чаю лесной завал завалить по рязанскую по Красносельскую засеку по реку по Осетр, покаместа мне велено делать, мая с 31-го числа июня по 11 число. А иные, господа, какие засечные крепости сколь скоро мочно зделать, и тово я сметить не успел, потому валю лесной завал»[483]. Черкасский отвечал на это требованием, чтобы Боборыкин переписал деловцов около засеки и сообщал подробно о ходе своих работ[484]. Кроме каширских деловцов, «в прибавку» с Боборыкиным должны были быть 100 чел. из коломенских дворцовых сел, но до 7 июня они к Боборыкину не являлись.

2 июня к Боборыкину прислали с Москвы наряд: пищаль – ядро 3 гривенки, со станом на колесах, а к ней 150 ядер железных, зелья пушечного 11 пуд да два тюфяка, к ним дробу 6 пуд, зелья пушечного 3 пуда, пять гривенок фитиля. Наряд Боборыкин поставил в Почесских воротах. Но наряд оказался без прислуги и прикрытия. А наряду, господа, – писал Боборыкин, – и пороховой казны оставить не на ково: ратных людей никово нет». Не было у него и подымовных людей из уезда. Согласно наказу, он их «описывал», но до 7 июня они у него не бывали. По его «описи», они должны были явиться в количестве 210 чел. «А как, господа, жаловался воевода, в уезде подымовных людей описывал, и многие дворы сказывали служни и задворных людей, ис тех, господа, служных и задворных людей з дворов подымовных людей имать или нет? И про то, господа, у меня в г. наказе именно и от вас, господа, с Тулы не писано». Подводя в этой отписке, полученной на Туле 11 июня, итоги, Боборыкин прибавлял: «А засечное, господа, дело у меня у Почесских ворот на отделке». От Почесских ворот он собирался перейти с деловцами на Ореховский и Беляевский проломы. На обоих проломах и на Коровинской дороге, по мнению Боборыкина, «без больших крепостей и без землянова вала для проходу воинских людей отнюдь быть не уметь, а вскоре всяких засечных крепостей сделать не успеть сошных людей мало». На Туле на его отписке положили резолюцию: «Отписать, чтоб делал с великим поспешеньем, а о нетчиках к приказным писать с пристрастьем, чтоб выслали людей тотчас, а будет тотчас не вышлют, и на них пришлют править нещадно»[485].

В июне у Боборыкина начался разлад с каширянами. В отписке, полученной на Туле 12 июня, он оправдывался в том, что будто бы потребовал с каширянина Ивана Кропотова вместо двух его деловцов – одного убитого, а другого изувеченного на засечной работе – двух других крестьян, как его в том обвинял Кропотов. Боборыкин указывал: «И иных чьих крестьян лесом побило в тех убитых людей место иных деловцов ни с ково не имывал. А Иван Кропотов на меня бил челом ложно, что я вместо убитых ево крестьян велел быть деловцом попрежнему»[486]. Защищаясь от обвинения каширян, Боборыкин предъявил им встречное обвинение (отписка, полученная на Туле 12 июня). «И сошные, господа, люди, – писал Боборыкин, – июня с 7-го числа меня не слушают и наряжать собою не велят, гуляют и в г. засечном лесу делают ковши и дерут лыка и плетут кошели и лапти. И я их от тово унимал, чтоб они не гуляли, и в г. заповедном засечном лесу за своими делами не ходили, и порух никаких не чинили, а делали б г. засечное дело с поспешеньем. И они меня не слушают, и детом боярским и пушкарям нарожать собою не велят, и угрожают помещики своими. И июня ж в 9 день учал я тех сошных людей посылать ставить надолобы, а иных посылать в лес по надолобы и по столбы, и они, собрався многими людьми, и пришли ко мне к башне и хотели меня убить. Да они же, пришед, мне говорили, что с Веневские засеки сошные люди збежали, и их де воротить к Веневской засеке не велели, и они, смотря на веневских сошных людей, хотят г. дело покинуть и от засеки сойтить, а сказывают, что помещики их больши тово засечнова дела им делать не велели». Боборыкин указывал, что из-за непослушанья деловцов ему засечным делом поспешить некем, и вину за неисполнение своего урока складывал на деловцов. Он жаловался также, что 1 июня сбежали от Почесских ворот 13 деловцов Ивана и Захара Фустовых, сославшихся, когда пушкарь хотел их вернуть, на то, что им «сойтить велел помещик их Иван Фустов»[487].

Каширяне не остались в долгу и в ответ на жалобы Боборыкина подали два челобитья, в которых выставили против него ряд более серьезных обвинений, поддержанных всей уездной корпорацией. Они обвиняли Боборыкина в том, что с их крестьян, присланных на засечные работы, он «имал посулы великие». «А нынече, г., – писали каширяне, – крестьянишкам нашим и людишкам дать ужа нечева, и он бьет без вины, без милости: на один день бил полтораста человек без вины. Где укажет рвы копать, и оне, г., то место ров выкопают, и он велит опять зарывать, да зарыв, опять тот же ров велит вычищать для своей бездельной корысти. Да он жа Тимофей с твоево г. дела отпустил посошных людей, поимав с них посулы великие, 103 человека. А на твоем г. деле толка работают 240 человек. А которыи, г., крестьянишка наши работают на твоем г. деле с лошедьми, и тем не велит и отъехать, нигде накормить, и они, г., кормят лесом. И всякими, г., нужами крестьянишек наших и людишак неволит». Каширяне жаловались, что от насильств Тимофея их крестьянишки и людишки «побрели розно» и «оттово пашнишки вешней и осенней отбыли», и просили сыскать «про те Тимофеевы посулы и про безмерные побои и отпускную посоху», прилагая к своему челобитью список отпущенных неправильно Боборыкиным деловцов. На Туле распорядились назначить следствие: «146-го июня в 15-й день. Взять к делу и обыски у них взять особно и про то их допросить, для чево они сошли, собою ли или по отпуску». Для сыска был послан дворянин. Через две недели за этим челобитьем последовало второе. 26 июня каширяне просили производить сыск «в городе на Кошире и уездными всякими людьми, а не у нево Тимофея у засеки у Почесских ворот». На Туле распорядились «сыскать темп, которые с ним, и окольными всеми людьми»[488]. Для производства расследования по этому делу Черкасский остановился на Иване Андреевиче Францбекове, которого и облек широкими полномочиями[489].

Боборыкин продолжал вести засечные работы, показывая особое усердие. Так, 17 июня он доносит на Тулу об открытых им проложенных через Почесскую засеку следах и о своем бессилии принять против прокладывания через засеку дорог какие-либо меры. В наказе ему велено было следить за тем, чтобы «сошные уездные люди через засеку не ходили и следу не накладывали». Между тем 11 июня засечный сторож будто бы дал ему знать, что через лесной завал с русской стороны от деревни Селина к деревне Закрутью проложен пеший след. Из расспросов окольных крестьян и засечных сторожей выяснилось, что след через засеку на польскую сторону, на деревни Крутово (или Закрутье) и Узупово был проложен засечным сторожем Данилой Чоковым, который 10 июня ходил в дер. Узупово «на кстины». Боборыкин писал, что он распорядился отдать Чокова и его приятеля за пристава и послал 11 июня на досмотр засечного голову Ивана Филиппова. Филиппов наехал у Почесских ворот между дер. Тюнежи (с русской стороны) и дер. Беляевой (с польской стороны) дорогу, – «вновь лесной завал просечен, и езжена с русской и с полявой стороны да леснова завалу с телегами, а через завал верхами и без телег и пешие люди». «А хто де тою дорогою ездил, – доносил Боборыкин, – тово не ведает, а приписные де сторожа Ивана (Филиппова) не слушают, к нему не ездят и засеки не стерегут. А у меня ратных людей никово нет, по дорогам для засечново береженья поставить неково, а подымовные люди и государева указу не послушали, из уезду ко мне к Почесскнм воротам нихто не бывал, а посылал в уезд для подымовных людей двожды». На Туле распорядились: «Послать дворянина сыскать и сыск прислать, а которые ездили и тех, перековав, держать до указу, да взять у засечнова головы наказ, как о таких в государеве указе писано»[490].

Засечная черта Московского государства в XVII в.

На запрос Боборыкина 20 июня, как ему быть с проломами, на Туле решили: «Поставить от ворот надолобы по обе стороны, но колку пригож, а возли всево завалу надолоб не ставить»[491].

Жалобы Боборыкина на деловцов не прекратились и в конце июня. Так, коломенские деловцы «г. указу не послушали и… к Почесским воротам к засечному делу не пошли, а пошли к себе в г. дворцовые села». Каширские «подымовные люди» «к записке» тоже не бывали[492].

Боборыкин вел свою корреспонденцию энергично и о разбеге деловцов сообщил не только на Тулу, но также в Москву, в Разряд, и на Венев своему ближайшему начальнику кн. С. В. Прозоровскому. В донесении последнему Боборыкин, повторяя содержание своих отписок, адресованных на Тулу и в Москву, прибавлял, что «засечным делом поспешить ему нельзе, потому что сошные люди ево не слушают и засечное дело делают не по указу, самовольством; а делают засечнова дела: на 50 человек на день ставят по три надолобины двойных, а детем боярским и пушкарем нарежать собою не велят. И за их непослушаньем засечнова дела зделать ему вскоре нельзя». Прозоровский вмешался в засечные работы Боборыкина. 28 июня он послал к Почесским воротам стрелецкого сотника Никиту Ульянова, а с ним 2 стрельцов, вручив им наказную память и поручив им взять у Боборыкина роспись ослушникам сошным людям за Тимофеевою рукою и, собрав ослушников, привести их на Венев «к государеву указу». 30 июня на Венев были доставлены 12 чел. деловцов-ослушников. «А в роспросе он, сотник, и стрельцы в съезжей избе передо мною скозали, – писал Прозоровский на Тулу, – как де он по Тимофеевой росписи ослушников сошных людей учел на засеки збирать, и они де в ту пору учинилися государеву указу сильны и учели де кричать ясаками и, собрався де семьею, хотели ево, сотника, и стрельцов побить». На Веневе арестованных деловцов «за всякое их дурно» Прозоровский приказал бить кнутом на козле и послать в тюрьму, «чтоб вперед иным неповадно было воровать». «И из тюрьмы послоны оне на засеку к Тимофею Боборыкину, а велел им попрежнему быть у засечнова дело». Список ослушников Прозоровский препровождал Черкасскому[493].

В начале августа Прозоровский донес Черкасскому, что при дозоре засеки Т. Боборыкин сплутовал[494]. В июне Прозоровский посылал досматривать засеки у Почесских ворот двух рязанцев, детей боярских И. Есипова и З. Кондаурова, которые в помощь себе должны были взять у Т. Боборыкина засечного голову и подьячего. 14 июня И. Есипов и З. Кондауров подали Прозоровскому свою роспись. В этой росписи сообщалось, что между дер. Тюнежи и дер. Беляевой «через засеки проложена дорога, лесной завал вновь просечен, и езжено с русской стороны до завалу с телегами, а через завал верхами, и пешие следы, а хто тое дорогу проложил, тово оне не ведают». 23 июня Прозоровский приказал Т. Боборыкину сыскать про эту засечную поруху. Боборыкин немедленно отвечал, что у него людей нет, засеку оберегать некем, а что про засечную поруху он, сыскав, сообщит Прозоровскому. До августа Т. Боборыкин на Венев не сообщил ничего, но написал в Москву в Разряд, что он дорогу от Тюнежи к Беляевой открыл сам еще 11 июня, т. е. до приезда Есипова и Кондаурова, послав для осмотра своего засечного голову И. Филиппова. Между тем засечный голова И. Филиппов 1 августа объяснил Прозоровскому на Веневе, что до приезда И. Есипова и З. Кондаурова Т. Боборыкин его для досмотра не посылал, а был он на досмотре только вместе с И. Есиповым и З. Кондауровым. Прозоровский доносил на Тулу, что ныне он отправил для расследования порух на участке Боборыкина – курмышанина Якова Дубенского да того же И. Филиппова[495].

Результаты следствия над деятельностью Боборыкина присланного с Тулы Францбекова были неблагоприятны для воеводы. В конце июля кн. Черкасский устранил Боборыкина от должности, «взяв его для подлинного сыска» на Тулу, и послал ему заместителя в лице князя Василия Романовича Волконского. Волконский должен был взять у Боборыкина наказ и ведать засеку вместо него[496].

Смещение Боборыкина еще не разрешило всех затруднений. Явившийся ему на смену кн. Волконский доносил 9 августа на Тулу, что он, согласно приказанию Черкасского, запрашивал кн. Прозоровского о роспуске в начале августа деловцов для нашейной поры, но деловцы не дождались ответа Прозоровского. «И Коширсково уезду песочные люди розных помещиков, – писал Волконский, – которые делоли земляной городок у Ореховскава пролому, двесте человек, да каширен посадских двенадцать человек, не дождався от околничева указу, и не доделав около городка крепостей никаких, ни рву, ни честику, ни надолоб, ни ворот, августа в 6 день поутру збежали. А на том на Ореховском проломе самое худоя места». Того же 6 августа разбежались 56 чел. посохи Каширского уезда да 123 чел. коломенских дворцовых сел, делавшие городок на Глубоцком проломе на поляне Залопостье. Каширской посохе по развытке досталось делать стену на 12¹/₂ саженях да башню. Деловцы бежали, не сделав на стене боев и зубцов, а башни и совсем «делать не почели». Из 55 чел. сбежало 44 чел. «А те оба пролома, – продолжал Волковский, – на пущих местех на сокме. А Тимофея, господине, Бобарыкина делано засеки августа по 3 день от речки Мордвеза да по реку Осетр завал лесной да ворота Поческия, а городки два земленыя почеты были делать и по то-ж число августа по 3 день по мой приезд не доделаны, зделано было в трети». На Ореховском проломе городок доделал сам Волконский, – «лише крепости не деланы». «А Глуботцкой в недоделке, потому что делать стало некому, башня одна не делана, да на стене зупцы, – Коширского уезда посошные люди все розбежались». Волконский просил указаний, какими силами ему доделывать городки и крепости около городков, указывая на опасность, если случится набег, а «крепости» на тех проломных местах останутся «не утвержены»[497].

У Почесских ворот некому было даже охранять присланный туда из Каширы наряд: «Три пищали меденых, одна полковая, а две дробовых, да бочка пороха за государевою печатью четырнадцать пуд десять гривенок, да ядра, и тот наряд, и казна пороховая, и ядра у Почезких ворот, а у казны только два пушкаря московских, да пушкарь с Веневы, да сын боярской, да десять человек сошных людей». «А как посошные люди от наряду пойдут, и у наряду быть некому, а я, писал Волконский Черкасскому, от Почезких ворот далече у государева дела верст за десять и больши, а что какая поруха над нарядом и над казною учинитца, и мне бы от государя в опале не быть, и ты мне о том как укажешь»[498].

Черкасский отвечал ему, что он отдал Прозоровскому распоряжение собрать каширских деловцов за неделю до Семена дни. Действительно, по 8 сентября 147 г. к Волконскому явились 219 чел. Список прибывших к нему деловцов Волконский сообщил на Венев кн. Прозоровскому, а в отписке, посланной на Тулу к Черкасскому уже после 8 сентября, он жаловался на то, что «посохи мало, засечнова дела делать некем». На Туле положили помету; «Отписать, что писано о том к окольничему ко князю С. В. Прозоровскому, а он бы именно отписал, хто имяны и которых сел коломенских дворцовых сел збежали»[499]. В таком положении застала дело осень. По-видимому, работы остались незаконченными.

Схема оборонительных работ каширской Почесской засеки рисуется в таком виде. Почесская засека представляла на большей части своего протяжения открытую, не защищенную ни болотами, ни лесами местность, поэтому ее крепили преимущественно рвами, валами и надолобами. Главное укрепление было в Почесских воротах. Перед воротами был выкопан ров длиной в 43 сажени, шириной в 2 сажени, глубиной 1½ и «подле рву и против острогу» поставлены были в три ряда дубовые двойные надолобы на 120 саженях[500]. Лесной завал был вален «старым местом против прежнево, коим местом бывал завал вален поперег на двацать на пяти саженях». «На полых, не на крепких местех» сделаны надолобы тоже «против прежнево». У Почесских ворот поставлена «проезжая башня с обламы да з двоими вороты». По обе стороны башни устроено по 60 сажен острога, а с польской стороны перед башней поставлены четыре надолобины опускных. На опасных местах завал сочетался с надолобами. «А лесной, господа, завал, – писал Боборыкин, – валю по старому завалу, где бывал старой завал вален, а где лес небольшой, и тут присекаю болшово лесу с полскую сторону. А старая, господа, засека ведена была поперег на сто сажен, и с рускую сторону присекать болшово лесу не уметь, потому что нынешняя засека поперег тритцати семи сажен». На этом звене пришлось перехватить 30 дорог и 16 стежек. «А по скаске, господа, тутошных окопных людей, – писал Боборыкин, – те дороги и стежки проложили крымские люди, как приходил крымской царевич во 141 году». Дорога были перекопаны рвами и перехвачены валами. «Полых мест, – писал Боборыкин, – на Коширской засеке, окроме дорог и стежек и опричь речки Мордвезу, где ставлены надолобы на тритцати на трех саженях, нигде нет»[501].