Князь И. А. Голицын, ведавший с декабря 1637 г. по апрель 1638 г. Приказ сбора ратных людей, явился в Одоев в первых числах мая. Ему подчинены были Полошевская, Семеновская, Уляжская и Боровенская засеки (воеводы И. Г. Потемкин, А. Ф. Рязанов, М. Зубов, К. Б. Хрущов). Полученный Голицыным 7 мая наказ вызвал в нем недоумение, так как в наказе не были перечислены засеки, которые он должен был дозирать и устраивать. По дороге из Москвы в Одоев он заехал 4 мая в Лихвинском уезде к Снецким воротам. Эту засеку делал Зах. Шишкин. Голицын нашел, что Шишкин «болен и дряхл, з государево засечное дело ево Захарья ныне за болезнью не стало, не токмо в приход воинских людей». «А сказал нам, писал Голицын Черкасскому, что он Захарей болен и дряхл от ран». У Шишкина к тому же вместо 450 деловцов, которые должны были быть, оказалось только 160 чел. Голицын запрашивал Черкасского, где ему держать вестовщиков и в чем должен состоять предписанный ему наказом промысел над воинскими людьми. Он просил Черкасского ответить ему на все эти вопросы «подлинно», «не замотчав», и спрашивал также о том, как ему поступать, если он вскоре не получит обстоятельных разъяснений от Черкасского. Дворян и детей боярских разных городов у него в Одоеве объявилось 355 человек, а пеших сил не было ни одного человека. Голицын кончал вопросом, следует ли ему отправляться из Одоева к засекам, не ссылаясь с Черкасским[271].
Донесение о неспособности З. Шишкина заведовать засечными работами Голицын препроводил и в Разряд[272]. Разряд Черкасскому направил разрешение заменить З. Шишкина «дворянином добрым», а Голицыну и его товарищу Бутурлину отвечал распоряжением впредь обращаться к Черкасскому[273]. Черкасский уведомил Голицына, что тот может сменить З. Шишкина «дворянином добрым», и разъяснил Голицыну, что он должен ведать засеки «от Полашевских до Семеновских ворот 20 верст, а от Семеновских ворот до Уляжских ворот 8 верст, а от Уляжских ворот до Окп реки 8 же верст, и всего 36 верст, и за Оку реку по Лихвинскую засеку». Голицын отвечал, что он поедет на засеки «тотчас» и жаловался на то, что у него только один подьячий, «а дела государева много: поспешить вскоре не уметь»[274]. Заменить Шишкина «дворянином добрым» Голицын сам затруднялся, потому что у него «такова дворянина, кому у засеки быть», нет.
Голицын начал свой объезд с тихвинской Снецкой засеки, отправившись дозирать ее 10 мая. На ней он тотчас наткнулся на крупные злоупотребления со стороны сына Захара Шишкина – Ивана. Констатировав эти злоупотребления, Голицын сообщил о них на Тулу, по не стал их расследовать, так как по государеву указу и грамоте Черкасского от 13 мая ему эту засеку ведать было не велено, и она была подчинена И. П. Шереметеву[275].
21 мая Голицын препроводил Черкасскому челобитье малоярославцев и медынцев, испомещенных в Белевском уезде, которые жаловались на то, что белевский воевода Ст. Вельяминов задерживает их крестьян на засеке. Медынцы и малоярославцы утверждали, что их деловцы сделали свои доли у Семеновских ворот у Ондреяна Рязанова и были отпущены по домам, а Степан Вельяминов «крестьян их послал вдругорядь для засечнова дела к Полашевским воротам, неведомо для чево»[276]. С этим челобитьем Голицын отпустил на Тулу и одного из челобитчиков. Челобитчик хотел, по-видимому, направиться в Москву, но Черкасский вернул его назад, положив на отписке Голицына такую резолюцию: «Отписать в Одоев к боярину и воеводе ко князю Ивану Андреевичу Голицыну: к Москве не отпустили челобитчика для тово – указ государев есть писать к воеводам о засечном деле. И он бы отписал, почему он от засеки к другой засеке людей послал, а к засечному воеводе потому ж отписать. Да будет мимо дела послан, и их отпустить, а доделывать теми людьми, которые не делали или поздо пришли»[277]. Черкасский распорядился отпустить задержанных деловцов по домам «да о том велел к себе отписать»[278].
В мае же был адресован Голицыну, наравне с другими главными воеводами, циркуляр о переписке подымовных людей с окружающих засеки селений и о сборе их с вогненным боем на черту по татарским вестям[279].
25 мая Голицын прислал Черкасскому обстоятельное донесение о положении дел на своих засеках. Из Москвы послан был наряд к пяти воротам (Слободецким, Воровенским, Уляжским, Полошевским и Снецким): пищали, ядра по 4 гривенки, с станы и с колесы, к ним по 150 ядер к пищали, зелья пушечного 56 пуд 10 гривенок, на стрельчие мешки 100 аршин холстов, на пыжи 5 пуд поскони; 9 тюфяков, к ним дробу железного 27 пуд, зелья пушечного 13 пуд 20 гривенок, на стрельчие мешки 45 аршин холстов да 25 гривенок фитилю. 4 пушкаря явились из Москвы, да из Одоева Голицын должен был взять 7 да из Крапивны 3. До окончания работ на засеках наряд должен был находиться в Одоеве. По 23 мая наряд в Одоев не прибыл, застряв в Алексине. Голицын указывал на то, что водою по засекам наряда проводить нельзя, потому что Уляжские ворота от Оки отстоят на 2 версты, Боровенские – на полверсты, Слободецкие – тоже на полверсты. Вопрос о доставке наряда к Полошевским и Снецким воротам он оставлял в стороне, так как эти засеки не были ему подведомственны.
Совершая свои досмотр, Голицын распорядился копать погреба, «чтоб государевой пороховой казне было бережно и бесстрашно». На Боровенской засеке у Кл. Хрущова, кроме одной башни, ничего сделано не было, так как из Воротынска вместо 178 чел. и 35 лош. к нему были присланы по 10 мая только 30 чел. и 8 лош. Голицын приказал Хрущову делать засеку тотчас, хотя бы этими деловцами, и послал править деловцов на Воротынском воеводе Кузьме Безобразове. Под устройство острога для прикрытия разрушившейся Боровенской засеки Голицын выбрал место между Окой и Упой – «для того, что Боровенская засека и старые прежние крепости плохи, а ныне Боровенские засеки ничего и не делано, чтоб тем местом воинских людей не пропустить и засеки уберечь, а Боровенскою засекою делом поспешить».
Конный воевода XVI–XVII вв. Гравюра XIX в.
Голицын не знал, как ему быть с воеводами. «А которые, господине, – писал он Черкасскому, – воеводы у засек государевым делом промышляют оплошно, и я, господине, без государева указу и без твоей отписки наказанья чинить им не смею. И тебе бы, господине, по государеву указу велеть к нам отписать, велишь ли нам в том месте стоять против Боровенской засек, что она не зделана, и тем воеводам какое наказанье чинить». Дворян и детей боярских у Голицына было 979 чел., но пеших людей по 23 мая не оказалось ни одного, между тем уберечь свои засеки без пеших людей Голицын считал невозможным. Черкасский положил такую резолюцию: «Отписать: пелеть стоять против Боровенской засеки. А о засечных воеводах и головах писано к государю, что им за их вины чинить наказанье. И как о том государев указ будет, и к нему отпишу»[280]. В ответе Голицыну Черкасский приказал ему править на воротынском воеводе Кузьме Безобразове деловцов «безо всякие пощады». «А что ты писал ко мне – воеводам за их вины какое наказанье чинить, и о том я писал к государю до твоей грамоты, и как о том ко мне государев указ будет, и о том к тебе отпишу. А Полашевские и Снецкие ворота велено ведать и оберегать боярину Ивану Петровичу Шереметеву»[281].
К 25 мая Голицын прислал на Тулу свой досмотр лихвинской Уляжской засеки, «что делал по государеву указу Ондреян Резанов от Полошевских ворот до Семеновских ворот 20 перст». От Семеновских до Полошевских ворот завал был завален, и «Семеновские ворота завалены лесным завалом накрепко, и завал высок». Сам Рязанов стоял на полевой стороне от засек версты с 2 в дер. Клещовой Петра Сомова. В одном Голицын разошелся с Рязановым: Рязанов предлагал построить острог с полевой стороны в 840 саженях от завала в том же засечном лесу. «И тут, – писал Голицын, – острожку быть не к месту, потому что стало за засекою с полевую сторону. А по моему, господине, досмотру доведетца зделать острожек меж Полашевских и Семеновских ворот на врашке, а тем врашком протекла речка лесная. И тебе бы, господине, о том отписать, где Ондреяну (Рязанову) быть с подымовными людми, и острожек ему для крепости ставить ли или нет». Черкасский положил резолюцию: «Отписать: велеть острожек зделать меж Полашевских и Семеновских ворот теми ж людми, которыми делано.
А быть Ондреяну с подымовными людми за крепостью. А ратных прибавочных людей к нему не пошлют, потому что место крепко»[282].
В конце мая и начале июня, однако, к Голицыну прибыли 300 вяземских и 200 опочецких стрельцов. Голицын сделал им смотр и увидал, что «у вяземских стрельцов пищали добре худы». «И июня в 3 де вяземские стрельцы на смотре передо мною, – писал Голицын Черкасскому, – стреляли по цели, и у вяземского, господине, стрельца у Данилки Иванова пищаль разорвало, и оторвало у него руку прочь, и вперед, господине, у вяземских стрельцов в приход воинских людей те пищали безнадежны… А розных, господине, городов многие дворяне и дети боярские приезжают на государеву службу на меринах, а ружья у них никакова нет, а иные многие пеши, а ружья им за бедностью промыслить нечим». Воевода просил выслать ему казенные пищали. Черкасский распорядился послать за самопалами в Алексин[283], но с распределением амунпции опять вышли затруднения. Голицын жаловался на то, что «наряд и зелье, и свинец, и всякие пушечные запасы стоит в Алексине», а между тем росписи засекам в Алексине нет, и наряда «отдать не по чему: смешаны засеки все вместе, которых засек нам и ведать не указано». От этого происходит мотчанье, «а сошным людем в подводех и в подмоге волокита и убытки многие». Черкасский отвечал наставлением, как распределить наряд по засекам[284].
К 6 июня Голицын сообщил Черкасскому дозор Боровенской засеки, против которой в случае нападения должен был стоять он сам. Работы на засеке подвигались плохо, потому что в Воротынске, откуда должны были явиться на эту засеку деловцы, оказалось всего 10 дворов. Посланный Голицыным Герасим Порошин мог только констатировать, что взять деловцов с Воротынска больше нельзя. С расчетом работ на Боровенской засеке произошло недоразумение. «Написано тое засеки, – жаловался Голицын, – 8 верст, а тое Боровенские засеки будет з 10 верст. А в наказе у Клементья Хрущова написано по досмотру князя Льва Волконского от Упы реки и да Оки реки бутто скопан ров на 8 верстах, а тово рву только по моему досмотру и по мере от Упы реки по речку Непроходку 300 сажен, да к Упе реке по обе стороны острошку 336 сажен, а меж рву много полых мест, и лес в завал валить будет редок, и тебе б, господине, ко мне отписать – к той Боровевской засеке, где укажешь людей взять, и кем тое Боровенскую засеку делать, чтоб тою засекою до прихода воинских людей поспешить вскоре». Черкасский положил такую резолюцию: «Отписать: по росписи велено взять с Воротынска с посаду и с уезду 178 человек да 35 лошадей, и велеть теми людьми по государеву указу [делать], а иных людей без государева указу посылать не уметь»[285].
Стрельцы. С картины В. М. Васнецова
Между тем дело с мушкетами у Голицына все не ладилось. В Алексине выдали непривычные для стрельцов мушкеты «с жаграми», и вяземские стрельцы сказали Голицыну, что «они из таких мушкетов з жаграми стрелять не умеют, и таких мушкетов преж сево у них з жаграми не бывало, а были де у них и ныне есть пищали старые с замки, и те пищали худы»[286]. Как решил Черкасский вопрос о мушкетах – не видно.
4 июля Голицын донес Черкасскому об исчезновении из Одоева в Литву воротынца Данила Чаплина, бежавшего вместе с женою. Голицын сообщил о побеге в Серпейск воеводе Филиппу Жемчужникову, приказав переписать животы и всякую домашнюю посуду в серпейском поместье Чаплина и допросить стоявших вместе с Данилом его троюродного брата Волокиту Чаплина, Ондрея Бондырева и Дмитрия Подгаецкого. Подгаецкого Голицын отдал на крепкие поруки, а Волокиту – даже за пристава. Показания их не объяснили смысла побега Данилы, а только разъяснили его обстоятельства. Данила бежал, сославшись на разрешенный ему отпуск для ловли его беглых крестьян. Голицыну этот случай был поводом указать Черкасскому на необходимость принять более строгие меры надзора. «И видя, господине, такое воровство, – писал он Черкасскому, – не только что по деревням бегают, и государю изменяют, – и мне как по засекам памятей и печатей для укреплья воровства не давать, и о том, господине, по государеву указу мне как укажешь, посылать ли памяти и печати по засекам или нет, чтоб мне в том от государя в опале не быть». Голицын имел здесь в виду введенный им порядок выдачи письменных пропусков для проезда через засеки, вызвавший на месте неудовольствие. Черкасский положил резолюцию: «Отписать, что ему о том по отписке своей ждать от государя указу»[287]. Но какой был указ – не знаем.
В середине июля Черкасский предложил Голицыну содействовать И. П. Шереметеву в поимке разбежавшихся крапивенских засечных сторожей[288]. Так, в частности, Голицын должен был сыскать голову Платона Владычкина, который, оставив надзор остальных засечных звеньев, съехал на Уляжскую засеку н занялся одной ей. Голицын должен был выслать Владычкина на Крапивну к Шереметеву «для строенья сторожей Полашевской и Снецкой засеки». Голицын указал на то, что Владычкину по наказу велено было быть именно у Уляжской засеки; тем не менее 24 июля он выслал его на Крапивну. К 17 июля все работы на засеках Голицына были закончены, и он занялся составлением чертежа[289].
В конце июля произошло столкновение между Голицыным и Шереметевым по поводу грамот, обращенных Голицыным к З. Шишкину, подчиненному Шереметева. Намеки на этот конфликт есть уже в деле Данилы Чаплина. Шереметев, по-видимому, жаловался Черкасскому на вмешательство Голицына в дела подведомственных ему засек. Черкасский запросил Голицына. «И я, господине, – писал Голицын на Тулу, – и так Снецкой засеки ни в чем не ведаю и ни о каких делах к Захарью Шишкину не пишу. А в Снецкие, господине, ворота на государеву службу ко мне в Одоев ратные люди, которым указано быть со мною, и от меня из Одоева дворяне и дети боярские людей своих посылают по запас, а торговые люди и с товары, а иные торговые люди ездет из Одоева по товары через Снецкую засеку в Снецкие ворота беспрестанно потому, что с Москвы низ городов дорога пролегла в Одоев иных дорог податнее; а иные дворяне и дети боярские гоняют за беглыми своими людьми через ту же Снецкую засеку. И я, господине, тем людем памяти и печати к Захарью Шишкину по ся места давал. А без памятей и без печатей пропущать своево полку ратных людей никово не велел, чтоб через Снецкую засеку ратные люди з государевы службы не бегали, а воровские б люди через засеку на пролыгалися, и никаково бы воровства моево полку от ратных людей не было, – того приказывал беречи накрепко. А ныне, господине, боярин и воевода Иван Петрович Шереметев ко мне пишет: через Снецкую засеку к Захарью Шишкину писать ни о каких государевых делах не велит. А Снецкие, господине, ворота от Одоева верст с 7. И будет, господине, моево полку ратные люди через Снецкую засеку без печати учнут з государевы службы проезжать, бегать, или какое воровство на Снецкой засеке объявится от моих ратных людей, и мне б в том от государя в опале не быть. И о том бы тебе, господине, мне по государеву указу указ учинить, – памяти и печати к Захарью Шишкину посылать ли или нет». Резолюция Черкасского гласила: «Отписать ко князю Ивану Ондреевичу, чтоб он посылал к Захарью памяти, опричь засечных дел, а о сечных (так!) делах ни о чем не писать, потому что ведает боярин Иван Петрович Шереметев. А к Ивану Петровичу о том писать же, что с памятьми и с печатьми князю Ивану Ондреевичу нельзе не посылать, чтоб воровством не проезжали. А памяти и печати проезжие к засечному делу не пристала»[290].
Карта Х. Герритса с изображением засечных черт
К 3 августа Голицын представил Черкасскому обстоятельный, после троекратного объезда засеки, отчет обо всем, сделанном за лето, и чертежи укрепленьям, так и не дождавшись по 2 августа чертежника, застрявшего у Шереметева. «А чертеж, господине, – писал Голицын, – замешкал я потому, что в Одоеве иконников и чертежников нет, написать было чертежу явися тово некому, а от тебя, господине, июля с 5-го числа да августа по 2 число ко мне чертежник не бывал, а про чертежника я, что ты ко мне писал и хотел прислать, и про твою отписку к государю к Москве не писал. И чертеж, господине, я писал сам, как умел, что видел, и что зделано, и с тем чертежом и с росписьми послал, господине, я к тебе на Тулу олексинца Якова Иванова сына Рчинова. А ево Яковлева работа ко государю есть: опасной острог и всякие крепости делал он, Яков»[291].
Черкасский уведомил Голицына о получении чертежа и писал ему, что в его досмотре и чертеже «позданья» нет, но все же поручил ему составить новый чертеж с чертежником, который должен к нему явиться от Шереметева. По присылке чертежей всеми воеводами Черкасский собирался приступить к составлению «большого чертежа» для представления его вместе с росписью государю[292]. Но Шереметев тянул дело с чертежом, и еще 8 августа Голицын жаловался Черкасскому на отсутствие чертежника, а Черкасскому пришлось слать напоминание Шереметеву о том, что чертежник нужен Голицыну для составления чертежей его отдела черты по Снецкую засеку[293]. Чертежника Богдашку Точкова Шереметев прислал к Голицыну только 29 августа. За опозданием Голицын приказал ему сделать чертеж со своего черновика, этот чертеж отправил на Тулу, а самого Точкова с сопровождавшими его двумя детьми боярскими послал дальше на Столпицкую и Козельскую засеки[294]. Черкасский ответил выговором Шереметеву, указывая ему, что другие его помощники, кн. А. М. Львов и В. И. Стрешнев, произвели досмотры н составили чертежи засек около Тулы, первый на запад от Тулы на 20 верстах в течение 6 дней, а второй на 35 верстах 335 саженях на восток от Тулы в течение 4 дней, а он продержал чертежника с 12 августа по 27 августа, целых 6 недель, но ни дозора ни чертежа сих пор не прислал; из-за его опоздания замедлилось составление и большого чертежа, между тем как уже «из всех мест» воеводы чертежи свои прислали[295].
Голицын был отозван в Москву, а его отряд распущен 17 сентября 147 г. Начальство над Одоевом и Одоевскими засеками передано было его товарищу Ф. В. Бутурлину[296].