Я не выхожу из дома. Никого не хочу видеть.

Никаких амбиций. Никаких душевных порывов. Только онемение чувств, которое будто накрыло меня колпаком и не отпускает. И ничего-то от меня не осталось после провала во всем.

Я думаю о Нью-Мексико – холмах, далях, просторе и небе. Мне нужно туда. Мне нужно быть там. Я никогда не ездила туда зимой. Я не знаю, кто там вообще бывает зимой, хотя кто-нибудь наверняка есть. Мне нужен план. Я мысленно составляю список. Написать Мэри Гарленд. Или Фриде Лоуренс. Позвонить леди Бретт. Мэйбл звонить нельзя: фиаско с Радио-сити – это из разряда тех сплетен, которые она обожает. Как она станет вытягивать из меня детали…

Просто поехать. Собраться. Найти поезд. Поехать на запад к Кэтрин. Побыть у нее несколько недель. И ехать дальше.

Мысли оборачиваются решимостью, но потом мне начинает казаться, что все это слишком сложно – все эти телодвижения, разговоры. Столько разных объяснений.

Я сшиваю и натягиваю холсты. Пытаюсь писать. Мне хочется одного – работы. Вернуться к тому, что я знаю. Хочется опять иметь свободу находиться одной в комнате. Я касаюсь кистью бумаги, но она просто скользит туда-сюда. Ни форм. Ни огня. Ничего.

Стиглиц дважды в день звонит из галереи в «Шелтон», чтобы меня проведать. Первый раз в десять. Второй в два.

Его голос в трубке убеждает меня писать.

– Ты сразу почувствуешь себя лучше, – говорит он.

– Я не чувствую вообще ничего.

– Ты сейчас такая хрупкая, да, моя дорогая?

«Ты так им всем говоришь? – думаю я. – Что я – хрупкая. Что история с Радио-сити меня совершенно раздавила. Что я – твоя дорогая, и все это такой стыд. Ублюдок». Это слово эхом звучит у меня в голове.

– Со мной все будет в порядке, – говорю я, но голос мой звучит монотонно, и он это слышит.

– Джорджия, прошу тебя, попытайся не расклеиваться.

Этот совет представляется мне несколько бессмысленным, учитывая, в какой жизненной западне я сейчас оказалась.

Череп лошади, решаю я, просто потому что взгляд случайно падает на него как-то утром, когда я вешаю трубку. Я делаю несколько набросков, потом устанавливаю на мольберт в студии холст. Выдавливаю краски по отдельности на палитру, сажусь и жду. Я, кажется, не представляю, что дальше. В сравнении с красками на стеклянной палитре все выглядит серым. Пол, платье, туфли.

Я окунаю самый кончик кисти в синий. Хочу его испытать. Хочу, чтобы во мне снова зашевелился восторг от цвета. Кисточка плывет рядом с холстом. Где начать? Где начать? Мазок вот здесь, но в ту же секунду ясно – не то. Все, что я сделала, все, чему позволила случиться, все – не то. В этом загубленном мазке на холсте я вижу: нет никакой разницы. Что я делаю и чего не делаю. Куда еду. Я безнадежно далека от той девочки, которая была когда-то так полна страсти, что она сама собой выливалась в формы на бумаге. Теперь, похоже, у меня больше нет страсти. Нет ясного видения. Теперь у меня нет вообще ничего. Я слаба той слабостью, которую презираю. Слабостью, которой никак от себя не ожидала.

Дело не только в нем и в том, что он со мной сделал. Дело в том, что я позволила ему сделать.

Я вошла с широко распахнутыми глазами. Это я потянулась тогда к нему на платформе, я притянула к себе его лицо и поцеловала его в первый раз. Я с самого начала знала, кто он такой. Знала, на что он способен, и знала, кем я для него стану – художницей, любовницей, музой. Я знала, куда направлены эти санки, летящие с горы, и знала, что я от этого получу. Но вот чего я не знала, так это чем мне придется пожертвовать.

Я пробегаю кончиком пальца по ручке кисти от металлического ободка до самого ее кончика, вдавливаю его себе в ладонь, нажимаю сильнее, пока руку шипом не пронзает боль, забавная белая вспышка в голове – будто взорвалась звезда.

«У тебя все будет хорошо», – говорит он однажды утром, выходя из квартиры, чтобы отправиться в «Место».

«Какая нелепая фраза», – хочу я отметить, но тут он разворачивается и бросается к столу, разыскивая что-то, что, видимо, только что положил, явно не на место, потому что теперь не может найти, обещает звонить – и наконец уходит, квартира пуста. В окне, очень далеко внизу, зонтики сталкиваются друг с другом, как маленькие черные цветы в сером потоке реки. Я в испуге отступаю.

Лежа в постели, хожу по комнатам дома, где я росла: вот кухня, где мать чистила картошку, вот комната, где брат моего отца лежал, умирая от туберкулеза. Я хожу взад-вперед и ищу дверь, ее нет на положенном месте. Я протискиваюсь сквозь стены, наружу. Вдали вижу отца. Он всегда повернут ко мне спиной, его высокая фигура всегда уходит прочь. Две моих сестры в саду, их головы склонены друг к другу, платья сверкают на солнце, ладони соприкасаются, они вдвоем держат в руках какое-то существо – раненую птицу, которую они уложили в чашечку из соединенных пальцев. Потом одна из них – Клаудия? – поднимает голову и видит меня.

– Джорджия, иди сюда! – кричит она, и я испытываю прилив радости.

От ее голоса звенят деревья. Этот миг дрожит, такой прекрасный и бесценный, рассыпавшиеся осколки одного мгновения уступают место следующему, и я понимаю, что вот где она обитает – жизнь: в необозначенном времени между мгновениями, когда ты полна не мыслей и не осознания, а только сада, древнего солнечного света и голоса своей сестры.

Тогда я это знала. В детстве мы оракулы. Мы – плоть, голод, глаза. В детстве я слышала шорох и стон облаков. Чувствовала движение травы – как ветер разделяет травинки, как зевает и потягивается почка, раскрываясь…

Память захлопывается.

Я плачу, пока не становлюсь океаном, пока стены не стекают вниз. В постели небезопасно. Я выбираюсь из нее и устраиваюсь в углу, где сходятся стены, и кажется, я могу вдавиться прямо в эту линию.

Он обнаруживает меня вечером, когда приходит домой, я плачу, сидя на шатком краю всего. Зажав уши руками, чтобы заглушить шум в голове. Колени крепко стиснуты. Чтобы все надежно держалось, чтобы сохранить хоть какое-то подобие себя, мое тело изо всех сил прижато к этому стыку.

«Что мы наделали?» – начинаю я его спрашивать, открываю рот, чтобы спросить, но слова не выходят. Он опускается на колени рядом со мной.

Он звонит моей сестре Аните, и она приезжает. Она помогает мне собрать кое-какие вещи и забирает к себе в квартиру. Рождество я провожу там, в комнате, которая только моя, роскошная и большая, но и в ней, как в итоге выясняется, недостаточно места, чтобы остановить обвал, который происходит внутри меня.

Повсюду звуки. И пронзительный страх воды. Я даже не могу набрать себе ванну. Стиглиц почти каждый день приходит меня проведать. Нигде не безопасно. Он сидит в кресле у моей постели. Мне это невыносимо, и в конце концов я шепчу Аните: «Скажи, чтобы он ушел». Невыносимо видеть его, невыносимо думать из-за моих воспоминаний о том, какой я была, о чем мечтала и чего хотела.