В «Шелтон» я возвращаюсь только после того, как он сделал то, о чем я просила. Наши вещи переместили в новые, более просторные апартаменты: три полноценные спальни, одна для него, другая для меня, третью я забираю под студию. Я по-прежнему плохо сплю, городской шум действует мне на нервы.

Моя декабрьская выставка начинается и заканчивается. Кресты и черепа становятся пищей для разговоров и выдвижения всевозможных догадок. Люди разбрасываются словами: таинственность, мистика, сюрреализм. Меня страшно утомляет необходимость объяснять, что я пишу или что хочу написать. Мне нечего сказать Стиглицу или кому-нибудь еще. Имя миссис Норман больше не возникает. Собираясь заехать в галерею, я информирую его заранее, и, когда приезжаю, ее там нет. Насколько мне известно, она до сих пор занимается разными административными вопросами, арендным фондом и прочим. Мне нет до этого дела, и я не спрашиваю. Но он и без моих вопросов все понимает, и ее имя начисто стерто из наших жизней.

Наш брак живет дальше. Деньги, искусство, организационные вопросы – вот те понятия, которые теперь нас связывают, хотя он ни за что не согласился бы это признать. А это все, что осталось.

Молчание. Все больше и больше молчания.

Я рисую, он ходит в галерею, и зима идет себе спокойно, пока я не запрещаю ему выставить на его февральской ретроспективе мои обнаженные фотографии, которые он сделал осенью.

Он требует объяснений и злится, когда я отказываюсь объяснять.

– Разве они не прекрасны? – спрашивает он.

– Прекрасны.

– Тогда почему бы их не показать?

– Я не хочу, чтобы их связывали с моим творчеством.

– Это мое творчество.

– Ты понимаешь, о чем я.

Его лицо озаряется внезапным гневом, но тут он видит, что я говорю это не для того, чтобы устроить ссору, а просто потому, что для меня что-то закончилось, и я не уступлю, – и глаза его остывают.

– Можешь взять один из других портретов, – говорю я. – Тот, где я с одеялом навахо. Он хороший. А обнаженные – не надо.

Его выставка начинается пятнадцатого февраля. Он не выставлял своих работ с 1925 года. Всего тут сто двадцать семь фотографий, обзор сорока лет творчества. Объявление, написанное от руки, гордо заявляет, что галерея будет работать круглосуточно.

В главном зале – семнадцать фотографий из серии старого Нью-Йорка: ранние снимки, похожие на сон, элегические, канонические его изображения – «Терминал», «Пятая авеню зимой», «Флэтайрон», сделанные примерно на рубеже смены веков, когда город еще сохранял свой романтический дух, ныне уже исчезнувший. Есть тут и новая серия – фотографии, снятые из окна отеля, на которых зафиксированы изменения горизонта Мидтауна. Искусный, но едкий вердикт тому, во что превратился город. Старые здания съеживаются рядом с новыми, бездушно возносящимися ввысь.

Во втором зале его «Эквиваленты» – фотографии облаков, пейзажи озера Джордж и две фотографии Дороти Норман. В последнем зале – остальные портреты: Марин, Демут, Андерсон, Розенфельд, я.

Однажды в конце февраля, когда они с Розенфельдом идут вдвоем на «Тристана и Изольду» Вагнера, он спрашивает, не смогу ли я присмотреть за галереей, пока его не будет.

В промежутке затишья, пока нет посетителей, я брожу по залам и рассматриваю каждый снимок. Четкий фокус серебряных тонов на новой фотобумаге контрастирует с плавными переходами теней в его ранних художественных работах. Но какая же пронзительная красота. В них во всех. Такая ясность ощущения, линии, тона. Как будто бы уловлено дыхание. Правда жизни – так мы с ним раньше это называли.

В галерее пусто. Я одна в этом месте, которое мне не принадлежит. Двери из матового стекла закрыты, неподвижны, и мне становится очень грустно – не от одиночества, а от того, как сильно я верила когда-то в то, чем может стать комната вроде этой.

Человек он просто невыносимый. Капризный, эгоистичный, с замашками манипулятора. Но в то же время он – вот это. Я перехожу от снимка к снимку, и меня бросает в дрожь от того, что я чувствую. От необъяснимо запредельной, магической силы его искусства. От того, как ему удается в одном простом кадре превратить траву в воду, воду – в древесную кору, стену здания – в солнечный свет. Как он рассказывает о нас, небезупречных и невечных, с помощью облака или капли дождя. Вот что меня к нему притянуло. Вот что я всегда любила – то, что он умел разглядеть в каждом предмете и как безоговорочно верил в искусство. И даже теперь, когда между нами столько всего уничтожено, это остается.

В тот вечер после ужина я пишу Мэри Гарленд, чтобы сообщить, что в этом году планирую приехать в Нью-Мексико пораньше. Я спрашиваю, не знает ли она кого-то, кто сдавал бы дом к северо-западу от Алькальде, поближе к Абикиу.

Заклеиваю конверт и кладу его к прочей почте, приготовленной к отправке.