Он возвращается в Нью-Йорк открывать галерею. Я остаюсь на озере – готовить выставку.

Все остальные уехали. Я сношу стену между спальней и гардеробной, чтобы расширить пространство. Крашу пол темным оттенком сосново-зеленого и бросаю на пол коврики навахо. Расставляю по всему дому кости. Я называю их «мой мусор». Остальные вещи – вазы, фарфоровые безделушки – перемещаю, чтобы освободить место для моего мусора.

В конце сентября я отпускаю Маргарет на весь день. Я хочу кое-что сделать, говорю я ей, и для этого мне нужно побыть одной. Я кладу на кресло разноцветную пижаму, укладываю на нее коровий череп и долго вожусь, пока постановка не становится идеальной.

Я начинаю делать наброски форм, уводя складки ткани в абстракцию и превращая их в вертикальную плоскость каньона. Это будет мой ответ мужчинам, которые вечно заняты созданием Великого Американского Романа или Великой Американской Фотографии. Подшучу над ними. Линии красного, белого и синего, и этот мифический, неидеальный коровий череп – кусочек природы – будто плывет там, через центр картины, оголенная холодная сила кости, которая длится и длится, поднимаясь из синего цвета, будто безумная американская мечта. Продать ее не получится – кто станет вешать у себя такое? Но мне плевать. Пускай она им не понравится, но они ее заметят. Даже если не поймут. Они не творят страну так, как творю ее я. Они не видят, что самое волшебное и роскошное существует там, где им даже в голову не приходит поискать. Кости – это не то, что вы себе представляете. Я как-то сказала об этом Бек. Не смерть. Но жизнь, которая осталась.

Закончив картину, я ее изучаю. Она не красивая, но именно этого я от нее и хочу.

Я до боли в пальцах натягиваю новые холсты. Иду в сторону Флэт-рок почти до самых берез, и, когда думаю о Стиглице, по телу прокатывается внезапное тепло – я очень давно такого не чувствовала. Это первая осень, когда я осталась на озере одна, без него. Я работаю и довольна тем, что у меня получается. Он звонит каждый вечер. Говорит, что скучает. Он проявляет фотографии, которые снял, и они прекрасны, даже великолепны, но это не совсем то, что ему нужно. Только на одной или двух отразилось то, что он испытывает ко мне, истинное чувство, которое лежит подо всеми прочими, временными вещами.

Я прошу Маргарет отвезти меня в город. В «Шелтоне» остались два свитера, которые мне нужно забрать. Потом мы заедем в галерею – устроим сюрприз Стиглицу и посмотрим на новые отпечатки, которые он сделал.

В фойе отеля я быстро киваю нелепому деревянному индейцу в натуральную величину и поднимаюсь на лифте. Когда открывается дверь, до меня доносится мягкий женский смех. Еще не успев объяснить себе этот звук, я говорю Маргарет:

– Уходи.

Под натиском моего голоса она отступает назад в коридор, и я запираю за ней дверь. Теперь из спальни доносится тишина. Потом появляется Стиглиц с фотоаппаратом в руке.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

Я, оттолкнув его, иду к спальне, и она там – завернутая в простыню, с голыми плечами, распущенными волосами, и все вокруг излучает сексуальный беспорядок, который не спутаешь ни с чем другим. Тренога установлена у края кровати, накрытая черной материей, ужасной и такой знакомой, и это не любовница в моей постели, а я в спальне другой жены.

Я оглядываюсь и смотрю на него.

– Гони ее отсюда.

Подхожу к окну. Слышу, как у меня за спиной она поспешно выбирается из постели, кое-как надевает туфли, слышу звук шагов. Я окидываю взглядом город, пока он провожает ее до входной двери, обменивается с ней словами, которых я не могу и не хочу разобрать. Все кончено. По-другому это закончиться и не могло. Удивляет меня лишь волна облегчения, которая окатывает меня с ног до головы, будто вокруг вдруг появилось пространство. В глубине души я знала, что это в любой момент произойдет, и вот теперь мне больше не нужно этого дожидаться. Какого бы нового вранья он ни сочинил – теперь это не важно. Здесь нет ничего такого, ради чего стоило бы держаться за правду.

Он возвращается в спальню. Я говорю ему, что хочу раздельные спальни.

Он мотает головой.

– Нет.

– Раздельные спальни, – повторяю я.

– Прошу тебя, не делай этого.

– И это ты говоришь мне «не делай этого»?

Он шагает в мою сторону. Стены чуть сдвигаются. Я выставляю вперед ладонь.

– Не надо.

– Джорджия. – Еще один шаг. – Я понимаю, что ты огорчена.

– Ты ничего не понимаешь.

Он тянется ко мне. Я поднимаю руку, чтобы отмахнуться, но не отмахиваюсь. Он касается моего лица.

– Я люблю тебя, – говорит он. – Что бы ты обо мне ни думала, даже если ты никогда не поверишь мне и никогда не поймешь, это ничего не изменит.

Я не смотрю на него. Каким он стал маленьким. Как до смешного обыкновенны его поступки. Жизнь, текущая по желобкам. Как у любого другого.

– Ты дурак, – говорю я.

Он роняет руку.

– На твоем месте я вел бы себя по-другому.

– На моем месте, Стиглиц, ты не сделал бы того, что сделал.

По дороге обратно на озеро мы с Маргарет не разговариваем. Я пропускаю съезд на Трой, мы теряем на этом час. Попадаем в пробку на мосту в Ренселере. Безмолвные поля расстилаются перед нами, когда дорога приводит нас к просвету между гор. Мы молча вынимаем вещи из машины. Пока она собирает на стол, я разжигаю огонь. Мы едва ли сказали друг другу больше трех десятков слов.

В первый раз я просто слушаю телефонные звонки. Во второй после девятого звонка отвечаю.

– Я ложусь спать, – говорю я в трубку.

– Я не хочу с тобой разъезжаться.

– Поговорим об этом позже.

– Это не то, чего я хочу.

– Стиглиц, мне просто нужно вернуться к работе. Для меня сейчас имеет значение только работа.

У соседей дерутся собаки – стоит ужасный гвалт, лай и рычание.

– Джорджия.

– Не сегодня, – говорю я. – Сегодня я не готова это обсуждать.

На следующий день он пишет мне письмо и на следующий – тоже. Спрашивает, когда я возвращаюсь в Нью-Йорк. Маргарет приносит почту и кладет на стол, конверты смотрят на меня. Вот бы там не было писем.

Я усиленно работаю. Пишу и ухожу с головой в гладкое течение цвета, заполняющего поры холста. Я работаю, пока в голове не проясняется, – выходит хорошо, только вот сплю я плохо.

В сумерках я еду в автомастерскую, чтобы в радиатор залили спирта, иначе он замерзает. Привожу оттуда домой пару рогов техасского лонгхорна, которую одолжил мне механик. Еще он рассказал мне историю о том, как кого-то убили. Он всегда рассказывает истории такого рода. Листья опали. Все голо и бесцветно. Холодно.