Меньше недели на озере. Не надо было мне возвращаться.

Жара. Низкое небо. Зелень тесная, удушающая. Все кажется чужим, и в то же время все здесь по-старому. Перебранки Стиглицев, беспорядок и трескотня; проносящиеся туда-сюда юбки Сел; арбузно-липкие руки детей; слащавость Элизабет, которой я больше не верю. Его отсутствующая улыбка. Когда приходит почта, он пролистывает пачку конвертов, пока не найдет тот, который ищет, – и прячет его в карман.

Как-то жарким днем я рисую у себя в лачуге, раздевшись догола. На коже выступает пот. Я пишу маслом с наброска одного из черепов с двумя белыми тряпичными розами – бессмертными цветами, которыми на юго-западе Америки украшают могилы. Они удивительно уравновешивают друг друга – суровая белизна кости и бледный ситец цветов.

Птичий щебет у окна. Отрываю взгляд от работы. Сквозь дымку света – хихиканье, ручонки на подоконнике. Появляется голова младшей – волосы собраны в две косички, лицо раскрашено несимметрично, заглядывает в лачугу. В три шага я оказываюсь у двери. Распахиваю ее, злая настолько, что мне плевать, голая я или нет, я гонюсь за ними с кистью в руке, и они, спотыкаясь, мчатся прочь, нарядившиеся индейцами в нелепых ситцевых штанишках с бахромой.

Вернувшись в хижину, я запираю дверь на засов. Жара невыносимая, и нет никаких сил что-то делать или исправлять. Я закрываю глаза и обращаю взгляд вовнутрь. Кажется, даже в мыслях у меня не хватает воздуха.

В тот вечер за ужином Элизабет долго и пространно извиняется за детей, которые сегодня меня потревожили, а потом замечает с фирменной лукавой улыбкой, что ее дочери и их кузины весь день только о том и говорили – как я, величественная, будто богиня, с развевающимися черными волосами неслась за ними, потрясая кистью.

– Они довольно хитрые, – безмятежно отмечаю я. – Видимо, у них хорошая школа.

Я вижу, как лицо у нее становится пунцовым. Звонит телефон. Стиглиц выскакивает из комнаты.

– А, это ты! – Он уходит за угол, понижает голос, слова звучат неразборчиво.

Меня накрывает волна отвращения. Одно дело – жить в густом тумане его идиотских выходок, и совсем другое – когда идиоткой перед всеми выставляют тебя саму. Все отводят глаза, все – кроме Элизабет: она снова смотрит на меня, пристально, со знающим видом. Мне хочется ударить ее по щеке, чтобы она перестала так на меня смотреть. Я встаю, бросаю салфетку рядом с тарелкой, выхожу из дома.

Позже в спальне я вызываю его на разговор.

– Мне надоело это вранье, Стиглиц.

– Что?

– И то, как ты устраиваешь представление из своей глупой интрижки с этой глупой женщиной.

– Ты говоришь о миссис Норман.

– Нет. Я говорю о том, как ты мне врешь, как отрицаешь это, а сам то и дело тыкаешь меня в это носом.

– Она работает в нашей галерее.

– В твоей галерее.

– В которой продаются твои картины.

– Возможно, мне стоит подумать о том, не найдется ли другого места, где они могли бы продаваться.

Наступает тишина. Спальня – наша спальня – кажется тесной и маленькой, односпальные кровати теперь раздвинуты. На подоконнике шелушится краска.

Он вздыхает.

– Я хочу, чтобы ты меня выслушала.

– Я больше не хочу ничего выслушивать.

– Джорджия, ты должна попытаться увидеть вещи с моей стороны. Если бы миссис Норман не помогала мне управляться с галереей, та перестала бы существовать. Я не молод, миру сейчас не до искусства и уж тем более – не до того, чтобы тратить на него деньги. Нам с тобой везло, и мы много работали, но у меня больше нет сил управлять всем самостоятельно. Если бы не миссис Норман, у нас бы не было галереи для твоих картин и, что еще хуже, я бы не отходил от тебя ни на шаг. Я бы старался не пускать тебя на юго-запад, противился бы твоему стремлению к уединению, к работе, ко всему, что тебе необходимо.

За окном у него за спиной деревья заливают сумерки. Во всем опять виновата я. Вот о чем он.

– Ты думаешь, тебе известно, что мне необходимо? – спрашиваю я.

– Ты считаешь миссис Норман заурядной. Ты ни разу не проявила к ней ни доброты, ни внимания.

– С чего мне проявлять к ней доброту?

– Потому что она, ее присутствие и работа по сбору средств, работа, которую она делает, поддерживает твое искусство.

– Я не нуждаюсь в ее поддержке.

– Она незаменима на всех уровнях управления галереей.

– Она незаменима лично для тебя.

– Точно так же, как некоторые вещи незаменимы для тебя.

– Это не одно и то же.

– Когда ты намекаешь, что я делаю нечто ужасное, изъявляя привязанность к миссис Норман, ты оставляешь за скобками тот факт, что у тебя есть очень много желаний. Ты многое хочешь увидеть и сделать, хочешь много где побывать. Все это для тебя просто необходимо. Тебе необходимо чувствовать себя свободной и уезжать когда захочется, и я стараюсь поддерживать тебя в этом, как бы ни было мне без тебя тяжело, но я знаю, что, когда ты счастлива и свободна, ты светишься. Ты обретаешь ясность и уверенность в себе – и как человек, и как художник. Ни в ком не бывает столько света. И я хочу этого для тебя. И всегда буду здесь, когда ты будешь возвращаться. Я буду скучать по тебе, когда ты станешь уезжать, но я в состоянии это снести.

Я смотрю на него прямо.

– Не притворяйся, будто это одно и то же. Ты мог бы поехать вместе со мной в Мэн или в Нью-Мексико. Мог бы принимать участие в том, что для меня важно. Но какое участие могу принять я в твоем увлечении этой женщиной? Ты выбрал нечто такое, что по изначальному замыслу должно меня унизить.

– Никакого замысла нет, – перебивает он меня.

Я смотрю на него. Его глаза смотрят в ответ, пустые. Не холодные. Не какие-либо еще.

Он продолжает.

– Я просто пытаюсь донести до тебя, как я это вижу. В последнее время мы с тобой так мало говорим друг с другом начистоту.

– Начистоту? Какое необычное слово. – Он смотрит на меня изумленно, и я вдруг понимаю, что, по его мнению, с нами всего лишь приключилась она. – Мне эта ложь противна.

– Нет никакой лжи.

– Ложь и интриги у меня за спиной – я не могу в этом жить.

Он морщится:

– Я не хочу этого ожесточения.

– Это не моя вина.

– Джорджия, ты не понимаешь, что делают со мной твои отъезды, и не понимаешь, сколь многого я хочу для тебя. Я хочу для тебя только самого лучшего. И всегда хотел.

Я ничего не говорю, и мы просто сидим в разных концах комнаты.

– Полежи со мной, – говорит он.

Это ужасное чувство – чувство, которое я ощущаю в груди, темнота, промокшая изнутри, боль, не по нему, а по тому, что когда-то было так прекрасно.

– Пожалуйста, – просит он.

Я иду через комнату и ложусь рядом с ним в его узкой кровати. Он обнимает меня, его губы – у меня в волосах, он обещает: отныне, что бы ни случилось, ожесточения больше не будет.

– Не говори так, – прошу я.

– Почему?

– Потому что оно будет.

– Нет.

– Когда ты меня обманываешь, я не знаю, кто ты.

Я чувствую, как он съеживается.

– Наш брак… – начинает он.

– Я не хочу об этом слышать.

Наш брак – необычный и никогда не был обычным. И все же мне интересно, как такое возможно – почему на свете больше нет никого, кто заставлял бы меня столько чувствовать, причинял бы мне столько боли, придавал бы столько полноты, кто раскалывал бы мою скорлупу и заставлял ощущать себя настолько отчаянно, невыносимо живой. Иногда, когда я так это вижу, я почти что верю в то, что в каком-то отдельном и самодостаточном месте все лучшее, что было между нами, – искусство, душа и такая безграничная страсть – возможно, по-прежнему существуют.

Он касается моей талии. Сначала осторожно, почти задумчиво – вот как он проводит ладонью вдоль моего тела.

– Так красиво, – говорит он со знакомым изумлением в голосе.

Он смотрит на меня, я перехватываю взгляд его темных глаз и знаю, о чем он просит.

Я уже почти говорю нет, но мне хочется вспомнить. Хочется снова оказаться в таком моменте, в том, когда перед его глазами – лишь тело, неважно, насколько изменилась наша с жизнь с тех пор.

Это будет прекрасно. Я знаю это сразу, как только щелкает затвор. Выйдет картинка из тех, что мне нравятся. Вплоть до едва различимого созвездия шрамов у меня на груди. Она – целая страна, эта женщина на фотографиях, для него она не старая и не молодая. А исключительно и неподражаемо – женщина.