Я по-прежнему играю хозяйку дома, когда мы принимаем гостей в «Шелтоне», но начала вращаться в кругу новых друзей, включая художников, с которыми познакомилась в Таосе. Когда Клаудия и Ида свободны по вечерам, я ужинаю с ними. Хожу на концерты и поэтические салоны с тремя сестрами Стеттхаймер: Этти – писательница в парче и рыжих париках, Флорин – художница, Кэрри – элегантная дизайнер кукольных домиков, которая затевает роскошные пиры и они всегда затягиваются до глубокой ночи. Ее скандально известный «суп с перьями» – настоящий писк моды.

В «Американское место» я езжу только для того, чтобы развесить картины для выставок. Больше там почти не бываю. Для своей январской выставки я отбираю абстрактные картины, глиняные церкви, седые песчаные холмы, рыжие пейзажи позади Абикиу и подмешиваю к ним ариземы.

– На этот раз я еду в Нью-Мексико на два месяца раньше, – говорю я ему. – Поеду в апреле.

– Но здесь слишком много дел, – сетует он.

– Сделаю все до отъезда.

Он не отвечает. Он хочет, чтобы я разобрала все работы его художников, которые хранятся на складе, чтобы определить, что должно остаться на складе, что отправится в «Место», а что нужно будет вернуть художникам. Я пять долгих дней работаю на складе, и наконец дело сделано.

В ту весну я арендую домик на ранчо Мэри Гарленд в Алькальде – с видом на равнину в направлении пыльных синих силуэтов гор Джемез под ослепительно сверкающим небом. Не проходит и недели, как я снова обретаю себя.

День за днем меня очаровывает именно безлюдность этого края. А еще то, как ветер гоняет свет и разбрасывает его по утесам дрожащими переменчивыми узорами цвета и тени. Я дышу. Мой разум разжимается, как кулак, и опустошается. Я не думаю о нем. Я езжу на машине, гуляю, рисую, и я – не та женщина, которую сделал он.

Я превращаю «Форд» в передвижную студию. Раскручиваю болты, разворачиваю переднее сиденье и устанавливаю на него холст. Сажусь на заднем сиденье и пишу. Даже холст тридцать на сорок дюймов[24] умещается. Свет вливается через окно.

Однажды утром я выезжаю из Алькальде в сторону Абикиу и дальше на север – маршрут, по которому я ездила в прошлом году и который мне знаком: бледные песчаные шпили и черные столовые горы. Дорога кружит, поднимается все выше и наконец выходит на широкое плато.

Я пишу расстояние. Не силуэт на этом расстоянии, не гору, не церковь, не крест. Само расстояние. Горизонт – линия за линией. Сиена натуральная, умбра жженая, охра, золото – цвета стекают с кисти и превращаются в опаленную светом почву.

Есть какое-то безвременье в том, как свет здесь заливает землю. Пока я работаю, воздух начинает пульсировать, годы сжимаются в мгновенье, оттенки неба и земли перемешиваются. Как же просто тогда становится убирать с увиденного лишние детали – деревья, камни, кусты и заросли шалфея, и тогда остаются лишь длинные объединенные формы неба и земли и ощущение того, как туда несется мое сознание. Проходят часы, высыхают губы, на щеках собирается тонкий слой пыли, ботинки пропитаны ею насквозь, а кисть все летает по холсту. Тонкая белая линия далеко-далеко, едва различимая, – то ли отражение на воде, то ли ответ – разреженный свет за пределами времени.

После ужина в тот вечер я разбираю свои находки – цветы, камни, кости, скопления окаменелых ракушек возрастом сотни тысяч лет, на которых до сих пор сохраняется темно-синий след моря. Я очищаю тряпочкой крупный бараний череп, стираю песок с глазниц. Пробегаю пальцами по сухим плоским граням поверхности, грубой и серой в уголках. Стопка его писем на другом краю стола кажется в сравнении с черепом совсем невесомой.

Я выхожу во двор полежать на скамейке и посмотреть сквозь лабиринт ветвей на звезды. В здешней ночи есть какой-то исступленный восторг. И невозможно избежать ощущения, будто где-то там, в складках космических простыней, прячется некая сущность, древняя, нетронутая, и движется там, в глубине, под тем, что казалось мертвым.

В начале июля я упаковываю картины, укладываю кости в бочонок и отправляю их на собственное имя на озеро Джордж. Стиглицу пишу отдельное письмо: «Пожалуйста, не открывай мои посылки, когда они придут».

Несколько недель спустя я поддену крышку бочонка, и он, все еще злясь из-за шестнадцати долларов, уплаченных за перевозку, будет с неодобрением смотреть, как по полу рассыпаются кусочки пустыни и сухой земли.