Едва двери поезда открываются в Санта-Фе, я сразу это ощущаю. Острое покалывание воздуха на коже, аромат шалфея и пиний. Кажется, куда ни глянь, повсюду – ослепительная пустота.

Мы не говорили Мэйбл, что точно приедем, и, когда я предлагаю сообщить ей сейчас, Бек колеблется.

– Нет, – говорит она, по своему обыкновению надувшись как маленькая девочка. – Я хочу, чтобы ты была только со мной.

Для такой бескрайней страны новости здесь перемещаются поразительно быстро. Спустя несколько дней мы садимся в автобус и едем смотреть танец зерна в индейское поселение Сан-Фелипе-пуэбло. Там-то нас и находит Мэйбл. Когда-то она была хозяйкой скандально известных вечеров в Гринвич-Виллидж и подвижницей авангарда, а потом все бросила и уехала в Таос, где влюбилась в то, что потом станет называть своей странной и милой страной. Сейчас она перешла уже к четвертому мужу, индейцу по имени Тони, и живут они в своем поместье, в огромном доме, который она выстроила посреди бескрайнего простора из местного кирпича-сырца. Летом она привозит сюда философов, художников и писателей, чтобы слегка оживить унылое однообразие этого места.

Она коренастая и немного напоминает быка, но совершенно неотразимая благодаря пронзительному взгляду и коротко остриженным черным волосам. Она удивлена, что мы приехали в Таос, не предупредив ее, и окончательно выбита из колеи, когда осознает, что мы не собираемся у нее останавливаться. Поскольку Мэйбл из тех, кто любит ставить перед собой трудновыполнимые задачи, она намеревается убедить нас в том, что ее дом «Лос Гайос», как мы наверняка слышали, – такое место, какого мы больше нигде не увидим. Огороженная территория площадью двенадцать акров с видом на столовые горы. Головокружительный вид. Говоря это, она смотрит на меня: «Там есть студия, где вы могли бы писать, окно выходит прямо на горы».

Она восхитительна, и (к огорчению Бек, а к моей радости), похоже, нам не остается ничего другого, кроме как последовать за ней.

Ее муж Тони приезжает за нами на следующее утро в компании еще одного индейца, и они везут нас семьдесят пять миль из Санта-Фе в Таос. Я сижу на пассажирском сиденье рядом с ним. Он почти всю дорогу молчит. Он – человек, рожденный здешним пейзажем: сильный, с длинным носом. Мэйбл рассказывала нам, что он предпочитает штаны из оленьей кожи, но сейчас на нем голубой свитер, обычные желто-коричневые штаны и черные ботинки. Он не умеет ни читать, ни писать и учиться отказывается. Когда они поженились, Мэйбл стала писать его имя на английский манер в невнятной попытке его приручить.

– Да они дерутся как коты, – рассказывала мне леди Бретт. – Вечно разругаются, он встанет и бегом из «Лос Гайос» – к себе в пуэбло, а Мэйбл с ума сходит от ревности и страха, что он не вернется.

Машина скользит по узким поворотам вдоль берега реки. В лесу, вдали от дороги, между деревьев разбросаны заплатки из снега. Мы въезжаем на высокую плоскую вершину, вокруг ревут горы – фигуры цвета лилового синяка под дурманящей голубизной неба.

– У меня часы замедлились, – говорит Бек с заднего сиденья.

– Тут они плохо работают, – голос у Тони низкий и от редкого использования необычно резкий.

– Но ты же их носишь, – указываю я на его часы.

Его темные глаза смотрят с серьезным почтением.

– Я выставляю их по солнцу, – говорит он и стучит пальцем по заводному колесику. – В следующий раз ты поведешь?

– Я поведу! – отзывается Бек с заднего сиденья. – Джорджия не водит машину.

– Почему не водит? – спрашивает меня Тони.

Я качаю головой.

– Не научилась.

Его губ касается улыбка, глаза сосредоточены на дороге.

– Тогда мы тебя научим.

«Лос Гайос» – нечто потрясающее. Мы проходим под колоколом, через резные деревянные ворота, которые ведут во двор, выложенный плиткой. Шедевр, раскинувшийся здесь благодаря этой неподражаемой женщине. Она оставила жизнь на Востоке, одним махом отсекла ее и забросила за спину скомканную страницу всего, что было прежде. Большой дом – трехэтажный, с одного этажа на другой ведут простые лестницы без перил. Потрясающая смесь нью-йоркских картин и ковриков навахо, расписной плитки, клеток с попугаями и антикварных французских кресел. Но мы будем жить в «Каса Росита» – маленьком гостевом домике на краю поместья, где Бек останавливалась прежде, когда приезжала с Полом.

Как и обещала, Мэйбл дает мне студию для работы. Ведет меня в круглую комнату с высоким потолком и традиционной индейской печкой кива, белыми стенами и окнами, выходящими на долину, за которой вдали возвышаются горы.

По дороге обратно в главный дом она предупреждает нас насчет солнца.

– Не позволяйте ему раскрасить вам лица, – говорит она. – Оно коварное. Воздух такой сухой, что жара не ощущается здесь так сильно, как на востоке страны. Солнце гораздо сильнее, чем можно подумать. Вы привезли темные очки?

– Нет, – говорю я.

– Придется купить. – Она достает свою собственную пару и протягивает мне.

Я надеваю очки и смотрю поверх полей шалфея на горизонт. Темные линзы все приглушают – цвет, масштаб, даже формы. Я снимаю их и протягиваю ей обратно. Она смотрит на меня, глаза сверкают превосходством.

– Пожалеете, – говорит она.

Я киваю.

– Да, я понимаю, о чем вы.

На следующее утро я выхожу одна в холодный рассвет. По всему телу прокатывается тихий восторг, когда я смотрю, как небо разгорается ярким пламенем. Этот край пронзительно прекрасен – в нем так много простора между небом и землей. Я иду к Большому дому и вхожу в просторную гостиную с роялем, топчаном и картиной Макса Вебера. В комнату входит Тони и садится в кресло рядом со мной. Мы без слов стали друзьями.

Он отвозит нас на забеги в пуэбло: юноши раздеваются до набедренной повязки и бегут в парах по двое. На них мокасины, перья, бусинки, колокольчики и боевая раскраска. Старики, завернувшись в черные шали и одеяла, стоят по бокам от бегущих и подбадривают их криками, небо оглашается стариковскими голосами и шлепками стоп о землю. Я смотрю вдаль, туда, где за пуэбло начинается пустыня. Удивительно, что настолько простая и бесспорная вещь, как открытое пространство, способна все расставить по своим местам и вернуть мне себя.

Я думаю о Стиглице, и меня, будто ножом, пронзает страх: если начать поддаваться этому чувству, то моего падения не остановить. Я оставлю свою жизнь позади и никогда не вернусь.

Бек и Тони, как и было обещано, учат меня водить.

– Я для этого не гожусь, – говорю я, когда нечаянно задеваю ручку переключения передач и нас отбрасывает назад.

Бек рассказала ему, что Стиглиц придумал мне прозвище Старое Воронье Перо, и теперь Тони называет меня Миссис Воронье Перо. Он старается быть терпеливым. Его тихий голос повышается, только когда я слишком резко жму на газ и мы безудержно дергаемся вперед. Он показывает, как пользоваться педалями сцепления и тормоза, но на четвертом заезде, когда я врезаюсь в стойку ворот, качает головой и разворачивает автомобиль обратно – туда, где ждет Бек. Там он выходит и говорит, что больше со мной в машину не сядет.

Таким образом эстафета переходит к Бек, и мы с ней носимся по бескрайнему бездорожью. Холодный стремительный воздух выдувает из головы все мысли. Я краем глаза замечаю вдалеке мертвое дерево.

– Поехали туда! – восклицаю я и выворачиваю руль.

Автомобиль резко меняет направление и летит капотом на то самое сухое дерево.

– Джорджия, помедленнее! – кричит Бек, но я смеюсь над ее страхом и еду еще быстрее – просто немыслимо, насколько я сейчас в своей тарелке. Мир потоком катит сквозь меня со всей его дикой восхитительной безрассудностью, небо проносится мимо. Я лечу, я свободна.

Я замечаю белые костяшки пальцев Бек, вцепившейся в дверную ручку.

Мы останавливаемся.

– Выходи из машины, – говорю я. Она смотрит на меня растерянно. – Я хочу водить так, как мне нравится.

– Но ты не умеешь водить.

Она не понимает, что я прекрасно знаю, где я и что делаю, и нет такой силы, которая заставила бы меня прекратить.

– Выходи, Бек, – повторяю я, и, возможно, все дело в том, как я произношу ее имя – задержавшись на финальном звуке «к». Я вижу, как она с убитым видом неохотно выбирается из машины и закрывает за собой дверь. Я не оглядываюсь, не хочу видеть, как она стоит там и наблюдает за моим стартом. Я веду автомобиль все быстрее, скорость такая, что уже тягается с ветром, еще быстрее, и повсюду вокруг меня – небо.

Я покупаю себе машину. Черный «Форд»-седан с внутренней отделкой цвета голубой стали за шестьсот семьдесят восемь долларов. Бек меня с энтузиазмом поддерживает до последней минуты, а потом вдруг спохватывается.

– Ведь ты сейчас поедешь на ней и убьешься, и сообщать ему об этом придется мне.

– Если я умру, это вряд ли будет иметь значение, – говорю я.

– А что ты будешь делать с машиной, когда каникулы закончатся?

– Повезу ее с собой через всю страну. Что ж поделать? Бек, нам здесь без автомобиля никак нельзя. Не можем же мы постоянно просить Тони или еще кого-нибудь, чтобы они возили нас искать что-нибудь подходящее для рисования.

Я вижу, что она уже почти согласна. Она оплачивает половину водительских прав и страховки. Мы называем машину «Привет».

Каждое утро я забираюсь на крышу дома и смотрю, как встает солнце.

Сознание начинает постепенно высвобождаться. Здесь цвета горят с необычайной силой, и мир, оставшийся позади, – его мир – кажется таким далеким, будто страница, которую я перелистнула.

Мы с Бек пускаемся в дальние прогулки, подыскивая сюжеты для картин. Или берем «Привет» и едем по пустыне, пока не наткнемся на место, где хочется остановиться. Мы купаемся в оросительных каналах и лежим голыми на солнце, на твердой сухой поверхности пустыни. Руки у меня темнеют, нос от загара шелушится.

По вечерам после ужина в Большом доме мы играем в карты, пьем ликер, а потом идем через поле к своему домику. Иногда, выпив лишнего, Бек рассказывает о своих проблемах с Полом, о том, что, наверное, они не справятся. Она говорит и говорит, пока не доводит саму себя до слез, и я сижу с ней рядом на полу, обняв ее за плечи.

Когда-нибудь, говорю я ей, тяжесть, которую ты сейчас ощущаешь, покажется тебе такой неважной. Как цветок, который распустился однажды, очень давно, так давно, что ты уже и не помнишь его аромата.

Я крепко обнимаю ее, и вскоре дыхание ее становится спокойным, она роняет голову, и лицо у нее такое милое и доверчивое, будто лицо ребенка.

Она спит, а я лежу без сна. Я чувствую, что дом пуст, и эта пустота звенит. Будто что-то покалывает под кожей. И впервые за дюжину лет меня осеняет, что, возможно, Стиглиц – это не моя жизнь, а лишь отступление от нее.