В ту зиму мы никуда не ходим по вечерам. И гостей не принимаем. Сидим вдвоем в своих апартаментах в «Шелтоне». Мы переехали в номер побольше на тридцатом этаже. Каждый день он ходит в «Комнату» – готовится к выставке Марина, которая открывает этот сезон. Моя начнется в феврале 1929-го. Я перебираю свои работы, и меня охватывает ужас. Показывать особенно и нечего.

На открытие я прихожу в огненно-красной накидке. Лилии, городские пейзажи, листья с рваными краями и абстракция «Алексиус» с безудержным небом, вспененным облаками, которую я написала в честь брата, когда родился его ребенок.

Дороти Норман здесь. В обтягивающем черном платье она буквально сияет, и в лице ее – что-то глубокое и мягкое. Я вижу, как вскидывает она на него глаза, когда он просит ее с чем-то помочь, как быстро она отзывается. Мне ненавистна эта мысль. Мне ненавистен он, приведший ее сюда, не понимающий или не задумывающийся над тем, чего мне это стоит.

Ночью, когда мы раздеваемся перед сном, я вызываю его на разговор. То, что они любовники, он отрицает. Утверждает, что их отношения абсолютно невинны.

– Ты влюблен в нее?

– Конечно, нет! – резко отвечает он. Я встречаю его взгляд с таким спокойствием, которое прежде мне было бы не под силу. – Не начинай опять, Джорджия, – говорит он, уже озлобленно.

– Не перекладывай это на меня.

– У меня никого нет, кроме тебя. Никогда никого не было.

Я смотрю на него. Это неправда. Бек. Кухарка. Может, были и другие. Конечно, он мною манипулирует, используя слова «никогда», «никого кроме», но все-таки я знаю, что он каким-то образом убежден, что никогда меня не предавал. Я знаю, как он это видит: все эти другие женщины, эти увлечения, совершенно несущественны в сравнении с тем, что значу для него я. И иногда мне просто хочется встать в этот просвет – в эту убежденность, которая в его представлении делает все настолько чистым и честным.

Картин продается не много, но по большей части критики по-прежнему в неописуемом восторге. Похоже, они не чувствуют того, от чего я решила отказаться. Я недовольна тем, что создаю. Формы, которые я пишу, слишком безопасны. Им недостает дерзкой силы и свободы моих ранних работ, и меня вдруг осеняет, что с тех пор, как он показал всем мои фотографии, в моей живописи появилось какое-то новое качество. Как будто я все время пытаюсь избавиться от ярлыков, которые на меня навесили он и остальные мужчины. Я помню, какой это был решительный момент, когда я осознала опасность, которой подвергну себя, если выпущу во внешний мир абстрактную, ничем не сдерживаемую форму. Если в моем творчестве была бы хоть какая-то загадка, ее бы прочли неверно, свели к тому, что я женщина, сделали бы из нее сенсацию и объясняли тем, что я отличаюсь от мужчин.

Поэтому я стала создавать приземленное. Писать вещи, у которых есть название. Листья. Деревья. Цветы. Громкие цвета – да, но с четко очерченными линиями, необходимой долей глянца и сдержанности. Больше не из-за безудержной внутренней потребности, а лишь для того, чтобы ответить им.

Никто, похоже, этого не замечает, и мне это кажется любопытным – всего лишь любопытным, а не разрывающим сердце, как должно бы. Таким, будто это происходит не со мной.

Однажды вечером он возвращается домой поздно, я наклоняюсь поцеловать его перед сном и чувствую ее запах. Духи. Едва уловимый, сладковатый и глянцевитый аромат секса.

Я отшатываюсь.

– Что опять такое? – спрашивает он.

– Не ври мне.

Он смотрит мне в глаза.

– Мне не о чем врать.

– Стиглиц, прошу, не надо. Я знаю, чем ты с ней занимаешься.

– Прекрати.

– Все плохо и неправильно. Не делай вид, будто это не так.

– Джорджия, я так устал, – говорит он со вздохом.

– И важен всегда только ты один, да?

Он отворачивается от меня, садится и снимает носки.

Мы ссоримся все чаще и чаще. Достаточно бывает какой-нибудь мелочи. Он обвиняет меня в том, что я совсем не бываю в «Комнате».

– В твоей гостиной?

Он приходит в бешенство, когда я так ее называю. Я говорю ему, что хочу взять очень большой перерыв в выставках. Он просит не смешить его, но в глазах – страх.

– Это исключено, – говорит он.

– Потому что у тебя там все только на моих выставках и держится? Это тебя беспокоит?

Он долго смотрит на меня.

– Джорджия, ты рождена для того, чтобы заниматься искусством. А твое искусство рождается для того, чтобы его видели люди, потому что оно им о чем-то говорит. Вот что меня беспокоит.

Это и правда, и неправда – он, как всегда, жонглирует словами, ни за что не ухватишься.