Однажды июньским вечером он поскальзывается и падает: повреждает спину. Еле-еле доходит от такси до кабинета врача. Ночью неуклюже пытается стащить с себя нижнее белье и разрывает сухожилие на руке. Теперь он весь в перевязках, пластырях и шинах. Я говорю ему, что надо побыть в городе, пока ему не станет лучше, но он твердит, что хочет на озеро, и ковыляет к поезду, навалившись на меня всем весом.

Пространство между нами вязкое, искаженное. Мелкие ссоры – не серьезнее, чем обычно, но мне труднее от них отмахнуться. Препирательства по поводу двери в ванную, по поводу дождя, по поводу боли в сорванной спине и по поводу того, что ему следует с этим делать.

Во мне ничто не рождается и не движется. Никаких новых форм. Я пишу то, что знаю, – то, что безопасно. Каллы. Розы. Персик в траве. Но цвета выходят плоскими, у них нет плоти. Посреди второй картины персика я осознаю, что нахожусь в каком-то невнятном, странно вывернутом месте, я цепляюсь за края, за геометрический порядок такого пространства, где чувства – это формы.

У меня дрожат руки. Я закрываю глаза. Внезапный удушающий страх, и негде его выразить.

«Джорджия, ты у нас самая сильная», – говорили мне родители. Боец. А вот уже и слезы защипали глаза, выступили помимо моей воли.

Однажды ранним утром, в пять часов – мы всегда называли это «наш час» – я перебираюсь из своей кровати в его, прижимаюсь к нему всем телом.

– Мне тебя не хватает, – шепчу я.

– Я же здесь.

– Но мне тебя не хватает.

Он вздыхает.

– Джорджия. Почему ты несчастна?

Я сглатываю и избегаю его взгляда, печаль проваливается глубоко внутрь. Он прижимает меня плотнее и гладит по спине, как будто я котенок или ребенок. Раз, другой. Я слегка отстраняюсь, он опять вздыхает, и мы лежим вот так, врозь, и солнце встает за окном. Десять лет назад в этом месяце я приехала на озеро впервые.

За завтраком он указывает мне на то, что я налила ему какао в неправильную чашку, я достаю другую – но и эту он тоже отвергает.

– Пожалуйста, выбери себе чашку сам, – спокойно говорю я.

Я освобождаю сушилку, убираю приборы, раскладываю вилки к вилкам, ножи к ножам. Чувствую спиной его взгляд. Тут он встает и начинает рыться на полках в поисках чашки, которая его удовлетворит. Я продолжаю раскладывать приборы.

Когда я заново наливаю ему какао, он говорит, что перед отъездом из города искал бумагу для паспарту, потому что подарил миссис Норман одну из своих фотографий с облаками, и как же досадно, что той бумаги, которую он хотел, ни в одном магазине не было в наличии, и где ему теперь, как я полагаю, стоит ее искать?

– Ты подарил ей один из «Эквивалентов»?

Он не мигая смотрит на меня. Я смотрю на него.

– Не в этом суть, – говорит он. – Нигде не продают бумагу для паспарту старого типа. Ни у кого ее нет в наличии. Мы все зависим от милости считающих выгоду производителей.

Что-то глубоко внутри меня переворачивается вверх ногами. Он так дорожит этими облаками – говорит, что это не небо на фотографиях, а сама жизнь. Я совершенно раздавлена – не самим фактом подарка, а тем, как небрежно и будто между прочим он сообщил мне это, как будто не удар нанес, а так, бросил несущественную мелочь.

Я размешиваю какао. И, когда протягиваю ему, пальцы не удерживают ручку и чашка падает – комочки какао, керамика. Повсюду обломки.