Той осенью, в 1925 году, вернувшись в Нью-Йорк, мы переселяемся в новый отель «Шелтон». В фойе напротив стойки регистрации стоит деревянный индеец в натуральную величину. В отеле есть библиотека, солярий и даже олимпийский бассейн; еще тут есть ресторан, где мы будем завтракать и обедать, камин в каждой комнате, а весной откроют террасу на крыше.

Все это мы можем себе позволить благодаря продаже моих картин.

Я держу его под руку, и мы осматриваем апартаменты на одном из верхних этажей. Сводчатые потолки, огромные окна с панорамным видом на здания, улицы и шпили собора Святого Патрика. Высота такая, что я чувствую, как сталь слегка покачивается на ветру.

– Со всех сторон идеально! – говорю я.

Мы будем арендовать здесь апартаменты только в те месяцы, когда мы в городе. Уборкой и стиркой будет заниматься гостиничный персонал, а я смогу рисовать сколько душе угодно.

Спальня крошечная. Туда едва втискивается кровать, письменный стол, его любимое глубокое кресло. Гостиная днем превращается в мою студию. По моему решению стены перекрашивают в серый, мягкую мебель покрывают белыми чехлами. Никакой пестрой безвкусицы, ничего отвлекающего – только несколько ракушек и камней сложены горками на каминной полке и подоконниках. Стиглиц просит шторы. Я отказываю.

– Мне здесь нравится, – говорю я ему однажды рано утром после любви. Мы лежим, завернувшись в покрывало, ветер бьет в окна со всех сторон, стекла дрожат в рамах, звеня, – и бескрайняя даль, куда ни глянь. – Мы в городе, но как будто и нет. Можешь забирать себе свой город, а я буду жить тут, на небе.

Я помогаю ему преобразовать новое пространство, которое он арендовал в Галереях Андерсона. Мы назовем его просто «Комната». Я натягиваю на черные бархатные стены небеленый муслин, естественный солнечный свет отражается от ткани, и возникает ощущение воздуха, свободы. Когда все готово, он проводит там целый день – носится с инсталляцией Марина, которая открывает сезон.

Между нами – мир, светлый и прекрасный. Мы вместе завтракаем и ужинаем в ресторане отеля. Я работаю одна в наших апартаментах. Делаю карандашные наброски линии горизонта, а потом – городскую серию маслом. Я пишу до наступления сумерек и, если звонит телефон, снимаю трубку и вежливо прошу любого, кто бы ни звонил, перезвонить, когда стемнеет.