Вроде обычная осень, как любая другая до нее, но ощущается иначе. Я занимаюсь тем же, чем и всегда. До ноября пишу в лачуге, потом перемещаю мастерскую в дом. Он лопатой загружает в печь уголь и поддерживает огонь. Это его обязанность – следить за тем, чтобы было тепло и светло, и поддерживать мою уединенность, которую я так люблю и которая так его огорчает.

Он с головой уходит в работу. Разгуливает в рубашке, надетой наизнанку, с развязанными шнурками на ботинках, небрежно набрасывает плащ, когда выходит тягаться с Вечностью: маленькая одинокая фигурка, ветер треплет его плащ, ручной «графлекс» развернут объективом вертикально вверх. Он фотографирует облака, пока шею не сводит так, что он едва может ею шевелить. Я мажу ее бальзамом Слоуна, приказываю лечь в постель, но через несколько часов обнаруживаю, что его опять нет – ускользнул в свою фотолабораторию в сарайчике. Нахожу его там, сделанные им фотографии выступают нам навстречу в ванночках с проявителем, под водой колышутся и дрожат длинные, будто сделанные кистью, мазки облаков.

Я улавливаю иронию. Говорю об этом ему: я выбираю для работы вещи на земле, а он тем временем завладел моим небом.

Они кажутся мне окоченевшими, мои пейзажи. Цвета насыщенные, даже бьющие через край, да, упрощенные формы – листья, березы, этюды с водорослями из Йорк-Бич, изображение двух авокадо, лежащих на зеленой салфетке. Точка отраженного света у них на кожуре кажется, пожалуй, чересчур совершенной, даже натужной – неестественной. Вот каким все это представляется мне теперь. Неестественным.

Задачи моей работы изменились. За исключением розовой луны над морем, которую я написала в Мэне, в картинах, созданных этим летом, нет неба.

Пока мы собираем вещи, чтобы уехать с озера, небо начинает сгущаться, темнеть, и вдруг – белая метель.

– Снег на озере! – восклицает он, глядя в окно на падающие хлопья. – Всегда мечтал это увидеть.

Я беру его под руку, и мы выходим прямо в это все, вместе смеемся, роняем друг друга в снег, как дети. Катимся вниз по холму, снег липнет к лицу, набивается в рот.

Вернувшись в дом, мы разуваемся. Я насквозь промокла, руки – красные и ничего не чувствуют. Он разводит огонь. Я замечаю, что он как-то притих. Поднимаю на него взгляд. Ни слова не говоря, он берет меня за руку и тянет к зеркалу в прихожей. В зеркале отражается окно у нас за спиной, а за ним – удивительный обледеневший мир. Лицо в зеркале – не мое, это лицо более молодое, улыбающееся, без морщин, на щеках румянец, и глаза такие яркие…

– Взгляни на себя, – говорит он.

Мы молча ужинаем. Почти счастливые. Почти такие, какими были прежде. Он заботится об огне, опускается ночь, мы вместе сидим у окна и смотрим на дворовые постройки, спеленутые белизной, и на могучий лунный свет, прорезающий в снегу дорожки.

– Невыносимо красиво, – шепчет он чуть слышно.