Я это чувствую сразу, едва вернувшись на озеро: что-то не так, неловкость между ними, будто что-то нарушено в сексуальном пространстве. Перейдена черта. Он – нервный и скрытный. Все в нем – глаза, губы, руки – лживо. На Бек он не смотрит, а когда на нее смотрю я, она отводит взгляд. Смех у нее натужный, и я угадываю безошибочно. Даже у Розенфельда улыбка потерянная. Он стал свидетелем того, как рушится наш идеальный сверкающий союз.

Стиглиц берет меня под локоть.

– Нам нужно кое-что обсудить.

Он садится на кровать, и я слушаю, как он рассказывает мне, что все это было ошибкой и он навсегда покончил с минутными влюбленностями, со всей этой глупостью.

– Что ты называешь глупостью?

– Это Элизабет так называет.

– Элизабет?

Он роняет голову и говорит, что ему необходимо, чтобы я его выслушала. Все это было ошибкой, просто увлечением, но как же одиноко ему было без меня. Он страдал, не мог спать, однажды ночью Бек пришла к нему и обняла – и это стало как будто чем-то, чем на самом деле не являлось. Он быстро добавляет, что секса как такового не было, но и она, и все остальные неправильно это трактовали. И возможно, для него, продолжает он, это был хороший урок – то, что я вот так уехала. Теперь он осознал, как сильно нуждается в моей строгости, в моем чувстве порядка.

– Скажи мне правду, – говорю я.

– Правда в том, что ты единственная женщина на земле, которая должна быть мне близка, – говорит он. – Моя любовь, моя родная, самая дорогая и нежная. Бедный Толстяк, – добавляет он. – Боюсь, он увидел меня с худшей стороны.

Я слушаю его и не перебиваю.

Только вечером за ужином в гостиной, копаясь в пластинках, чтобы выбрать, что поставить на граммофон, я нападаю на Бек и замечаю, как это нелепо, когда женщина носит брюки. Нет, ну правда.

Она пытается от меня отбиться. Стиглиц сидит и только переводит взгляд с меня на нее и обратно, как будто он здесь ни при чем.

– Кого ты из себя строишь? – спрашиваю я. – Почему вообще женщина должна выглядеть как мужчина? Что это означает? Объясни мне.

Стиглиц снимает очки и стирает со стекол нечто невидимое.

Она уезжает, не попрощавшись со мной, страницы, которые она печатала, так и лежат ровной стопкой рядом с «Короной». Только поздней ночью я позволяю ему приблизиться, вернуться ко мне в постель.

– Мне нужна от тебя только правда, Альфред. Понимаешь? Отныне и навсегда.

– Ни одна другая женщина на всем белом свете и близко не дотягивается до того, что значишь для меня ты. Вот тебе правда.

Какое-то время мы лежим молча.

– Мне нужно было это время вдали отсюда, – говорю я. – Море, пространство. Это было нужно мне так сильно, что я даже почти испугалась, что не вернусь.

– Но теперь ты дома.

– Там все было таким красивым – даже мы с тобой. Жаль, что я не смогу объяснить.

– Не нужно объяснять.

– Я хочу, чтобы ты поехал туда со мной, – говорю я. – Чтобы мы поселились там в маленьком домике. И просто были вместе.

Он кивает, на губах – улыбка.

– У нас тут работа. Сейчас самый сезон.

– Я боялась… – говорю я.

– Тс-с-с.

– Мне нельзя тебя оставлять…

– Милая, больше ничего не говори. – Голос у него тихий и мягкий, но чем он нежнее, тем сильнее во мне разгорается тревога.

– Мне так нужен был этот отъезд…

– Тс-с-с… Джорджия, любимая. Ты дома. Есть только мы, и никого больше.