Десять дней спустя все остальные разъезжаются, мы остаемся одни. Я с головой в живописи, а он ходит неприкаянный и не может найти себе места теперь, когда дом опустел и больше нет родных, с которыми можно скандалить по пустякам. Он знает, что я не люблю, когда меня отвлекают от работы. Не люблю разговаривать.

Однажды в конце сентября я спускаюсь вниз посреди дня, оторвавшись от работы, и нигде не могу его найти. В доме его нет, на веранде – тоже. Приглядевшись, вижу его в конце пирса, он бросает в воду камешки. Тело скручивается, затем рука молниеносным движением выбрасывается вперед. Камешки прыгают по воде, оставляя на поверхности вмятинки, следы разбегаются кругами. Он говорил, что считает, сколько раз камешек отскочит. Его рекорд – больше четырнадцати. Это занятие с ним с мальчишеских лет, способ укротить нервы. Такая любопытная точность в движениях. Бездумная, грубая сила в каждом броске.

Дни проходят. Я пишу смену времен года, насыщенные красные и желтые тона, мимолетные оттенки зеленого – цвета настолько глубокие, что в них можно утонуть. Я счастлива. Голубые края неба на панелях «Селотекс»[13], нежные белые массы облаков, кленовые деревья, пробивающиеся с нижнего края доски, – видны лишь их верхние половины. Масло всегда поражало меня своей непреклонностью – ему недостает спонтанной свободной жизни, которую акварель производит уже самой своей текучей сутью. Но вот, экспериментируя с этими деревьями, с желтыми и красными оттенками, я начинаю ощущать другую, непосредственную силу, которая присуща масляным краскам – насыщенность цвета, беззастенчивая, восхитительная, интенсивная. Я играю с линией: облако будто высечено из неба. Изогнутый прыжок дерева – толчок вверх, в синеву.

Я развожу краску, потом развожу ее еще сильнее, пока она не ощущается на кисточке совсем гладкой. Веду кончиком кисти по внешнему краю отчетливую линию вокруг всей картины. Вздрагиваю от восторга. Какая возможность подчинить краску своей воле! Делать плавные переходы из цвета в цвет, имитировать случайные подтеки акварели, но все это – под жестким контролем, и к тому же – с какой неумолимой силой бьет с холста каждый цвет. К середине овала – оттенки посветлее, плоской кистью слегка растушевать вверх, и вот уже дрожащий изгиб дерева рвется к небу будто пламя.

Пока я работаю, он пишет свои письма – письма родным, другим художникам и друзьям из города; а еще есть деловая переписка, ее тоже нельзя запускать. Днем приходит ко мне. Смотрит, что я сделала.

– Какие буйные цвета, – говорит он.

– Начинаю их осваивать.

– Значит, довольна, что я подтолкнул тебя к маслу?

– Ты не смог бы подтолкнуть меня к тому, чего я не хочу.

Он начинает печатать мои фотографии. Оборудует мастерскую в старой теплице на холме, на окнах – черные шторы. Заколачивает досками и заклеивает лентой тончайшие щели, создает в тесном затхлом помещении интимную темноту. Прикрепляет снимки к бельевым веревкам, натянутым между стенами крест-накрест.

– Взгляни на нее, – говорит он.

В кювете с проявителем у самой поверхности колышется рябью мое лицо. Он вынимает мокрый отпечаток из жидкости, прищепкой прикрепляет фотографию рядом с остальными – сохнуть. Я рассматриваю их, одну за другой. Выражение ее рук – моих рук, – ее тела, ее лица – тоже моих – суровое, в неумолимых глазах нет даже мягкого намека на улыбку. Я все смотрю, не могу оторваться.

– Ты влюблена в саму себя, – говорит он с улыбкой.

Я изучаю снимки. Ее лицо не похоже на мое.

– Ты делаешь меня другой, – говорю я.

– По сравнению с кем?

– По сравнению с тем, какой я всегда себя видела.

– Есть много разных тебя, – говорит он, указывая поочередно на разные снимки. – Недоуменная, молчаливая, настороженная, сильная.

– Голая.

Он пропускает это мимо ушей.

– Мне нравится вот эта. Какой у тебя здесь мягкий взгляд, ты смотришь вверх и вбок, как бы мимо всего. О чем ты думала в этот момент?

– Наверное, думала, что нога чешется, а ты запустишь мне в голову туфлей, если я пошевелюсь, чтобы почесаться.

Он показывает мне, как ретушировать снимки. Крошечные белые несовершенства, оставленные пылью, словно звезды на ее теле. Я подправляю фотографии штрихами заостренной кисти. Развожу пигмент умбры водой, пока не получится точное соответствие тону кожи. Очень осторожно закрашиваю крошечную белую точку и смотрю, как она темнеет по мере того, как краситель проникает в желатиновый слой.

– У тебя отлично получается, – говорит он, держа в руке один из готовых снимков, которые я отретушировала. Он рассматривает снимок под увеличительным стеклом. – Очень, очень хорошо.

– Я неплохо управляюсь кисточкой.

Он продолжает всматриваться в фотографию.

– Почти не могу обнаружить, где было пятнышко.

– Разве не в этом состояла моя задача?

– Конечно. Но даже из фотографов мало кто так хорошо с ней справляется.

Тут он притягивает меня к себе, и в тесном пространстве фотомастерской с ее случайным светом в щелях целует меня. Он так меня целует, что кажется, плавится темнота.

– Я люблю каждую твою минуту, – говорит он. – Каждое выражение на этом лице, каждое настроение, тень, дюйм.

– Каждые полдюйма? – дразню его я.

– И каждую половинку от полдюйма. Я хочу, чтобы ты была здесь всегда.

– Это немного дольше года.

– Я просто говорю то, что чувствую.

– Я уверена, что через год ты будешь готов затолкать меня в чемодан и отправить обратно в Техас.

– Никогда, – говорит он.

Никогда, всегда. Такие большие слова. Меня это уже тогда потрясло.

– Ты наполнила мой мир совершенно новым смыслом, Джорджия. Пока ты не появилась, все шло к концу.

Мы в последний раз купаемся голыми в озере. Вода такая холодная, что щиплет кожу. Когда руки и ноги начинают неметь, я выхожу и заворачиваюсь в полотенце. Он дергает за уголок, полотенце распахивается.

– Не надо! – я смеюсь и заправляю уголок обратно, а он снова его вытаскивает.

Маленький разбойник висит, съежившись от холода, у него между ног, солнце согревает мне плечи, он трогает себя, потом тянется к моему полотенцу. Я шлепаю его по руке, отмахиваюсь, смеюсь.

– Кто-нибудь увидит.

– Какой еще «кто-нибудь»? Тут никого нет.

Он берет меня за руку и уводит прочь от пирса к полосе деревьев. Расстилает полотенце. Земля твердая, солнце плещет сверху сквозь листья, руки мои по запястья в свету, и он вталкивается в меня сзади, все жестче, все глубже. А после мы лежим голые на самом краю тени.

– Я хочу ребенка, – говорю я ему, водя пальцами по его груди. – Того, о котором ты писал мне в письмах.

– Прежде нужно еще так много сделать.

– Я знаю, но скоро.

– Да, – шепчет он. – Скоро.

Стаи гусей пролетают над нами. Замедленное движение их тел словно утекающие мгновения.