В августе его мать требует нас к себе на озеро Джордж. Она хочет познакомиться с причиной всех бед – темноволосой особой, из-за которой ее сын путает все планы и карты.

– Я не большая поклонница семей, – говорю я ему в поезде.

– Они тебя полюбят, – уверяет он меня. – А ты полюбишь озеро.

Я улыбаюсь.

– Я не это сказала.

На станции нас встречает Фред Варнум, его прислали за нами, он грузит вещи в повозку и везет нас в Оуклон – ехать совсем недалеко. Дом стоит у самого озера – внушительных размеров викторианский особняк, нагромождение фронтонов, башенок и галерей. Мебель тут старинная, смешение всевозможных сортов мрачного уродства – портьеры, статуи, лампы, – а стены увешаны картинами в золотых рамах. Каждое окно затянуто тяжелыми шторами, как будто свет здесь под запретом. Его мать Хедвиг, пухленькая, с круглыми румяными щеками, встречает меня тепло: улыбается и крепко жмет мне руку. Тревога отпускает.

Она селит нас в разные комнаты, как он мне и говорил.

За едой она всегда усаживает меня рядом с собой: три приема пищи в день плюс чай с пирожными каждый день в четыре. Все собираются вместе. Здесь почти весь клан целиком, имен больше, чем я могу с легкостью запомнить: братья, сестры, дети, мужья и жены, племянники и племянницы, двоюродные и троюродные, невестки и золовки. Стиглицы приезжают и уезжают: его сестра Агнес; его другая сестра Сельма, с ног до головы в воздушных оборках, визгливая и деспотичная, как меня и предупреждал Стиглиц; его племянница Элизабет, самая эмоционально устойчивая и здравомыслящая из них всех. Я так привыкла к одиночеству, а тут что угодно, но только не оно. Я в жизни не видела, чтобы столько людей одновременно говорили, спорили, ссорились и смеялись: их голоса то возвышаются, то утихают, и мне кажется, будто я сплю и во сне передо мной разыгрывается живая картина.

Зато вот озеро – тысяча оттенков сияющего синего. И не остается ничего другого, кроме как рисовать, плавать и тайком проскальзывать в его комнату на противоположном конце коридора от моей.

Каждое утро мы вместе бредем через дорогу и вверх по холму, мимо старого обшитого досками фермерского домика с огромной верандой. Пока гуляем, он рассказывает мне, что когда-то на этих гористых акрах располагалась свиноферма, но запах стоял невыносимый, и отец переплатил фермеру, чтобы выкупить землю и избавиться от свиней и их вони.

– Не забывай, – сказала я, – ты все это рассказываешь дочери фермера.

Мы идем по тропе мимо заброшенного каменного фундамента, через лес, за которым начинается верхний луг, он тянет меня вниз, в высокую траву… ноги, теплая влажная кожа… целует меня везде. По вечерам после ужина он катает меня на лодочке по озеру, пока в небе не высохнут последние проблески сумерек. Мы гребем до середины озера, а потом разворачиваемся и огибаем остров. К этому моменту уже окончательно темнеет, и, оглянувшись на оставшиеся позади пристань и дом, я вижу круглую фигурку его матери, которая ждет нас на крыльце.

В те первые несколько дней легко не помнить. Но потом приходят письма от Китти, сначала одно, потом другое, она умоляет отца приехать к ней в лагерь в Нью-Гэмпшире, чтобы повидаться там с ней и матерью – попытаться устранить ущерб, который он причинил.

Он поедет. Я знаю об этом еще до того, как он мне сообщает. Я не поднимаю этой темы перед ужином, когда мы лежим и целуемся в его комнате.

Он качает головой.

– У меня нет выбора.

– Значит, поедешь?

– Придется. Я должен сделать так, чтобы они увидели. Понимаешь? Должен прийти к ним с миром.

– Думаешь, у тебя получится?

Комната наполнена отраженным солнечным светом из-за холмов, постель залита желто-оранжевым сиянием, и мы в ней – будто два членистоногих существа в янтаре.

Я провожу пальцем вдоль его губ.

– Думаешь, тебе удастся все починить, да? Исправить. Сделать так, чтобы они увидели?

– Там никогда не было радости.

– Не все способны чувствовать то, что чувствуешь ты, – или чувствовать что-либо на пределе своих возможностей, как ты.

Я провожу ладонью от его шеи к плечу, к сильному плотному суставу. Он лежит, опершись на локоть, и смотрит мимо меня в окно, туда, где сумерки.

– Сегодня утром я брился, – говорит он. – Посмотрел на озеро, и оно лежало так неподвижно, будто ничего этого не было вовсе. Только одна яркая звезда на небе, да и та постепенно угасала. Священное мгновение. Меня с тех пор не покидает чувство, что все превращается в то, чем должно быть.

Какая потрясающая убежденность. Я вдруг осознаю, что искусство именно в этом и заключается: делать видимым то, чего не видно, но что окружает нас повсюду, верить в это.

– Таких, как ты, больше нет, – тихо говорю я. – Мне нравится, что ты попытаешься.

Он переводит взгляд на меня.

– Почему только попытаюсь?

– Потому что ты сделаешь все, что в твоих силах, и это все, что тут можно сделать. Не думай, что тебе под силу придать миру ту форму, какую ты считаешь правильной. Ты не победишь. Просто возвращайся домой.