Студия больше не ощущается как дом. Вхожу, сажусь за стол – не сидится, стул слишком жесткий. Мне придется уехать. Мы сделали ужасную вещь, и я это допустила. Куда угодно, лишь бы не оставаться. Вернуться в Техас. Или к сестре Аните. Приползти на коленях и умолять впустить меня в одну из свободных комнат, пока не приду в себя, не найду работу, не разберусь, куда деться.

Я вытаскиваю из шкафа и комода свои вещи. Платья, туфли. Пакую книги, которые привезла с собой. Письма от сестер. Задумываюсь, глядя на краски и кисти. Они мои? После того, что случилось сегодня, – нет. В этой комнате нет ничего моего, кроме того, что я привезла сама, и брать ничего отсюда нельзя. «Не забывай об этом», – горько говорю я себе и чувствую, как что-то тихо разрывается в сердце. Стены на вид грязные, отвратительные, желтый цвет – печальная насмешка над самим собой – облупившаяся краска на краях радиатора под окном. А эти щели – раньше я их не замечала.

Как же мне здесь нравилось, в нашей комнатушке. Всего двенадцать часов назад я лежала на этой узкой постели одна, зеленая ночь набегала волной на эти самые стены, и мансардное окно будто сеть удерживало звезды. Я смотрела вверх, в ночь, которая лилась на меня словно дождь, я скучала по нему, любила его и считала, что эти четыре стены составляют самую чудесную комнату во всем белом свете.

Мне нельзя оставаться. К Аните ехать не хочу – она станет задавать слишком много вопросов, и меня бросает в дрожь от мысли, что придется ей объяснять. Матери, к которой можно вернуться, у меня нет. А отец работает где-то в Вирджинии, и мы не разговаривали с ним уже несколько месяцев. Впрочем, я могла бы его отыскать. Он не потребует отчета о том, как это вышло, что его старшая дочь, самая сильная, гордая и способная, взяла и наломала таких дров.

Мое внимание привлекает рисунок углем. Он оставил его на столе рядом со своей черной папкой, в которой хранятся другие мои работы. Я касаюсь края бумаги – такой дешевой, ничего лучшего я не могла себе позволить.

Кладу рисунок к своим вещам и ложусь на кровать, лицо закрыто ладонями, жаркие слезы.

Он приходит вечером с осунувшимся лицом. У него с собой портфель и саквояж. Она выдвинула ультиматум: больше никогда не видеться со мной или больше домой не возвращаться.

– Мне и десяти минут не понадобилось, чтобы собраться, – говорит он.

Я смотрю на него не мигая. Впечатление такое, будто он чуть ли не гордится собой. Тут взгляд его падает на мои вещи, сложенные на постели, стопку книг, рисунок углем.

– Что это? – спрашивает он.

– Мне нельзя оставаться.

Он переводит взгляд с открытого чемодана на меня.

– Нет, – говорит он.

Это такое легкое слово, нет, оно может означать множество разных вещей, но в данное мгновение, в этой комнате, окутанной синими сумерками, в этом крошечном ничто я слышу, как рассыпается вдребезги его сердце. Всего одно словечко. Нет.

Я подхожу к нему, обхватываю руками. Он крепко прижимает меня к себе.

– Я не хочу разбивать твою семью. Не хочу причинять тебе боль.

– Ты не можешь причинить мне боль – если только не уедешь, – говорит он тихо. – Я откажусь от чего угодно и от кого угодно, если они не в состоянии этого понять.

Я отстраняюсь от него. Мне нужно увидеть его лицо. Глаза – усталые, в сеточке морщин. В тусклом свете они кажутся глубже, чем на самом деле.

– А что с Китти? – спрашиваю я.

– Я не знаю.

– До сих пор ты оставался ради нее. Она будет страдать, ты знаешь это. От того, что ей тяжело, ты тоже станешь страдать. Я это понимаю, ведь она твоя дочь.

Он все это время держит меня за плечи и сейчас хватается еще крепче.

– А ты – моя жизнь.

В следующие несколько дней разворачиваются последствия драмы: поток обвинений, слезных телефонных звонков, писем от Китти, которые лично приносит посыльный. Ее горе и гнев на отца за то, что он сделал. Но от писем ощущение пустышки, будто написано под диктовку.

– Это мать всю эту гниль ей скармливает, – говорит Стиглиц.

– За это частично ответственны мы.

Он оборачивается.

– Ты не понимаешь, что говоришь. Этот брак был окончен задолго до того, как появилась ты.

Я чувствую, как съеживаюсь, превращаюсь в нечто размытое, лишнее. Тогда он тянется ко мне в раскаянии, со слезами на глазах, но мне требуется время, чтобы позволить ему снова меня обнять.

На следующий день он звонит мужу своей сестры, Джорджу Энгельхарду, чтобы запустить процедуру развода. В студии появляются коробки и деревянные ящики с самыми нужными ему вещами: книги, картины, кюветы, воронки, камеры, снимки, фоторамки. Все остальное он перевозит из дома 1111 по Мэдисон-авеню на склад в подвале Галерей Андерсона. Заказывает еще одну узкую кровать и ставит напротив моей в другом конце комнаты. Он натягивает между кроватями веревку и вешает на нее одеяло.