Я вся свечусь, когда иду пообедать вместе с ним. Захожу за ним в контору – это несколько небольших комнат, которые он снял в аренду в Галереях Андерсона, когда закрыли «291». Моя акварель «Голубые линии» висит на стене у его двери. Здесь несколько мужчин: Джон Марин[12], чьи пуританские черты с трудом согласуются с тихой лукавой улыбкой; художник Артур Доув – выбрался погостить со своей фермы в Коннектикуте; критик Пол Розенфельд, который пишет для The New Republic и Vanity Fair. Они меня уже приняли. Я – один из художников, и никого не смущает, к примеру, как нестандартно я одеваюсь: прямые черные юбки, простые туфли на плоской подошве.

Мы со Стиглицем обедаем вдвоем в простом ресторанчике, наш раскрытый секрет сидит вместе с нами за столиком. Серебряные приборы, бокалы и красные салфетки – все выглядит так обыкновенно: меценат и его художница.

– Когда ты впервые нарисовала картину, которая тебе понравилась? – спрашивает он, пока мы ждем свой заказ.

Я рассказываю ему о грубом карандашном рисунке, который я сделала, когда мне было двенадцать: луна и заснеженное поле. Говорю, что не знаю, так ли уж он мне понравился. Но тогда все вокруг нас разваливалось: ферма, наша семья, мое детство – все будто смывало потоком, и я помню, какую радость испытывала, царапая эти смешные карандашные черточки, чтобы получилась дорога, потому что я тогда поняла, что у меня всегда будет новый чистый лист бумаги, на который можно излить все, что у меня внутри. Что бы ни случилось, искусство – это то, что навсегда останется со мной.

Официантка приносит нашу еду. Он заказал спагетти со свежим соусом из помидоров.

– Ты любишь заказывать спагетти, – говорю я.

– Я заказываю то, что дешево.

– Неправда. Та курица, которую ты заказал позавчера, была не такая уж дешевая.

– У меня тогда с очками что-то случилось. Я принял восьмерку за тройку.

Я смеюсь, слегка наклоняюсь через стол и шепчу:

– Мне нравится, когда ты так делаешь: когда трудно понять, могу ли я верить тому, что ты говоришь.

– Ты всегда можешь верить тому, что я говорю, – отвечает он с какой-то странной торжественностью. – Я хочу, чтобы ты в это верила.

Отчаянно и будто только для меня одной – вот как он это произносит, и у меня перехватывает дыхание.

Он начинает фотографировать меня в квартире – день в разгаре, и света вволю. Он устанавливает камеру на шаткую треногу, накрытую потертой черной материей, и белый зонт, чтобы заполнять светом тени. Он приносит реквизит – шляпу-котелок, наперсток, сшитый на заказ черный пиджак с накрахмаленной белой рубашкой, приносит мои ранние работы, акварели и рисунки углем. Прикрепляет их к стене и ставит меня перед ними.

Комната раскалена зноем конца июня.

– Не совсем то, – говорит он, поднимая лицо от камеры.

– Сегодня слишком жарко, – жалуюсь я.

– Ты не всегда идешь на контакт с фотографом, – говорит он, снимая с меня котелок. Волосы рассыпаются по плечам. – Я прав, Джорджия? – Он кладет ладонь мне на горло.

– А ты всегда получаешь точь-в-точь то, чего хочешь и когда хочешь? – игриво спрашиваю я.

Одним яростным махом он прижимает меня к стене, я пришпилена его телом, его рука у меня между ног. Я ахаю.

– Часто.

Он крепко меня целует. Начинает стягивать с меня одежду. Скатывает мои черные чулки, бросает их на пол. Затаскивает меня в постель и раздвигает мне ноги. Его пальцы проникают внутрь меня. Кажется, под подвижным давлением его ладони я выворачиваюсь наизнанку. В комнате невообразимо ярко. Мысли заволакивает жаром и солнечным светом. Он лежит со мной, полностью одетый, пальцы двигаются быстрее, мои бедра поднимаются навстречу его руке, отзываются на прикосновения. Он покусывает мою грудь, сосок твердеет у него во рту. Я закидываю руку за голову и хватаюсь за край кровати. Голова взрывается от яркого света.

Я лежу не дыша, разобранная на части.

– Ты прекрасна, – говорит он.

– Сделай со мной все.

– Скоро. – Он берет меня за подбородок и слегка поворачивает его вправо. – Смотри туда. – Указывает на противоположную стену. – Глаза чуть пониже. Вот так.

Он возвращается к камере. Краем глаза я вижу, как он изучает меня, оценивает композицию рисунка тела, смятую постель.

– Лучше? – спрашиваю я, не меняя положения лица.

– Намного. – Голова исчезает под черной тканью. – Не двигайся, – говорит он.

И я замираю. Считаю. Считаю. Мое тело остывает, сознание размягчается и истощается, накатывает, будто сон, знакомая нега отсутствия мыслей.

С тех пор в дни, когда он меня фотографирует, я его поддразниваю: «Если хочешь, чтобы я пошла на контакт, придется тебе для начала сделать со мной кое-что». И он делает. Исследует каждый дюйм моего тела, его губы скользят по плечам, животу, коленям.

– Займись со мной любовью, – шепчу я все настойчивее.

– Только когда все уладится, – говорит он, и я чувствую, как вспыхивает лицо от воспоминания: жена, дочь, его другая жизнь.

В июле, когда Китти отправляют в лагерь, однажды он заезжает за мной и фотооборудованием и отвозит в квартиру дома 1111 по Мэдисон-авеню. Эмми нет дома, объясняет он, на весь день отправилась за покупками. Мне так любопытно, что я даже не возражаю. Огромные двери. Золоченые зеркала, высокие потолки, окна, занавешенные портьерами, изысканные лампы, тяжелая и темная викторианская мебель. Я не отстаю от него ни на шаг, он ведет меня по квартире: все здесь нетронутое, будто бы хозяева покинули эти комнаты много лет назад и с тех пор здесь никто не жил. Мне здесь не место. В этой роскоши, в избыточной безупречности такого множества предметов я ощущаю ее присутствие.

– По-моему, это совсем не похоже на тебя, – говорю я.

– Так и есть.

Впрочем, на стенах висят его фотографии, а также репродукции символистов, одна из них – с изображением обнаженной Евы с огромной змеей.

– Чья это картина? – спрашиваю я.

– Фон Штука. Называется «Грех».

– Лучше бы ты мне этого не говорил.

У него на губах играет улыбка.

– Как такового акта греха я не совершал. Я ни в чем не виновен.

– Я бы сказала, что ты больше чем виновен, потому что отрицаешь это, – говорю я, смеясь. Мне кажется, что непременно нужно отшутиться и сделать вид, будто все это совсем не означает того, что означает. Все, что он говорит. Что делает. Сделать вид, будто мы сейчас отнюдь не там, где мы на самом деле.

– Это всего лишь фотография, – говорит он, расстегивая на мне блузку.

Он прислоняет меня к стене, делает три кадра, и тут я застываю. За входной дверью шум, дверь открывается, и где-то в квартире – женщина, она окликает его, я никогда не слышала ее голоса.

Я еще вожусь с блузкой, когда она входит в комнату. Ее глаза вспыхивают при виде меня, расширяются настолько, что кажется, сейчас они перельются через край, – и я могу ее понять.

– Что ты здесь делаешь? – резко спрашивает Стиглиц. Она поворачивается к нему, комната застывает, за секунду до катастрофы.

– Это ты что здесь делаешь?

– А ты как думаешь, что я делаю? Камера. Штатив. Логично предположить, что я работаю, не так ли?

В руках у нее пакет с покупками. Он падает на пол, покачивается, потом опрокидывается. Из него выскальзывает что-то шелковое цвета слоновой кости. Она невысокая, но крепкого сложения. Возможно, когда-то была хорошенькой – в ней чувствуется женственность. У нее дрожат пальцы – я вижу, как на них рядом с баской верхней юбки подрагивают блики света.

Она взмахивает рукой примерно в мою сторону.

– Твоя модель?

– Мисс О’Кифф любезно согласилась сегодня исполнить эту роль.

– Мисс О’Кифф.

– Если ты обуздаешь свои предположения, я вас познакомлю.

Она поворачивается и смотрит на меня, как будто бы теперь, когда она вооружилась моим именем, это ей позволено. Я чувствую, как пролетают секунды в ужасном, клаустрофобном полумраке этих комнат, этого брака.

Я стою неподвижно и отвечаю на ее пристальный взгляд. Мне не остается ничего другого, кроме как стоять тут и играть в этой встрече свою уродливую роль. Я пытаюсь сдерживать тошноту, которая накатывает волнами, а из ее глаз тем временем льется ярость: в том, как она смотрит на меня, – яд. И неважно, что мы никогда не занимались любовью в полном смысле этого слова, теперь я это вижу. Какая разница, если все выглядит так, как выглядит? Она – женщина, для которой главное – фасад, и вот теперь ее дом с безупречным фасадом рушится.

Но пока она смотрит на меня, я медленно осознаю, что для нее все не так-то просто; мало ощущения, что тебя предали, к нему примешивается еще и яростное изумление от того, что он позволил занять ее место женщине вроде меня – плохо одетой, из простых.

– Эммелина, веди себя прилично, – говорит Стиглиц.

Мы обе потрясены – его голосом и издевкой, которая в нем безошибочно угадывается, и едва эти слова падают в стеклянную тишину комнаты, ее лицо искажает чудовищная гримаса, и она начинает вопить: изменник, грязь, ничтожество, шлюха.

Я надеваю вторую туфлю и шагаю мимо них, ударяюсь коленом о ножку письменного стола, боль внезапная, резкая, но я не останавливаюсь. Нахожу входную дверь, и вот я уже ее миновала. Бью ладонью по кнопке лифта и жду на лестнице, их голоса приближаются, потом вдруг резкая пауза, сдавленный всхлип, и за ним – вопль, звук ужасный, прерывистый, странный – больше никогда в жизни не хочу такое услышать.