Нью-Йорк

Колеса поезда стучат по рельсам, несутся на север. Пол дотрагивается до моего плеча.

– Почти приехали.

За окном я вижу город, который поднимается нам навстречу в лучах рассвета. Серые геометрические формы, громоздящиеся под разными углами, река – кольцо расплющенного серебра. Жар вернулся, в груди снова давит и трудно дышать.

Когда мы приезжаем, Стиглиц ждет нас на платформе в шляпе порк-пай и накидке из грубой шерсти. Когда мы выходим из вагона, Стрэнд придерживает меня под руку. В теле ощущается слабость, но при виде Стиглица, шагнувшего навстречу, меня окатывает волной радости. Он обнимает меня, его плащ касается моей щеки. Крепко прижимает меня к себе – сила его руки у меня на плече, – и мое тело обмякает.

– Я поверить не мог, что ты приедешь, – шепчет он. – Снова и снова перечитывал телеграмму и все равно не верил.

Он ведет меня через огромный сводчатый зал, залитый пыльным жестоким солнечным светом из верхних окон. Мы двигаемся медленно, будто во сне. Я ощущаю дрожь во всем теле, меня знобит.

Когда мы выходим, на меня обрушивается город, я чувствую всей кожей его звуки и запахи, шуршание по тротуару метлы уличного уборщика.

– Моя племянница Элизабет, Доув[6] и остальные ребята – все так рады, что ты приехала.

Он сбавляет темп, чтобы идти со мной в ногу. Я поднимаю глаза, его беспокойный взгляд так меня трогает.

Стренд поднимает руку и останавливает для нас такси, а потом прощается и уходит прочь по улице. Стиглиц усаживает меня в автомобиль, будто знает, что я сейчас – миллион крошечных хрупких осколков. Мои вещи загружены. Водитель захлопывает дверцу – звук окончательный и бесповоротный, и на мгновенье мне становится очевидно, что я совершила ошибку. Но потом я слышу голос Стиглица у своего уха.

– Мне так много надо тебе сказать, – говорит он, когда машина вливается в общий поток и вся эта странная городская кутерьма проносится мимо – это так непохоже на те места, откуда я только что приехала.

Он прижимает меня к себе еще крепче.

– Тебе все еще нездоровится, – говорит он. – Ты мне не сказала.

– Это только сейчас опять началось.

Через верхний край окна такси виден смутный треугольник неба, очень высоко над домами. У меня вдруг, совершенно неожиданно, перехватывает дыхание, и я закашливаюсь, наклоняюсь вперед, упираюсь головой в сиденье, во рту этот ужасный вкус. Он придерживает меня, пока приступ не проходит. От духоты кружится голова. Когда такси делает крутой поворот, я опрокидываюсь на него. Ощущаю на лице прохладу, исходящую от его кожи, сквозь жар и пот – его легкие поцелуи, эта его прохлада – как прозрачная вода.

– Моя дорогая, – говорит он. Или я думаю, что он так говорит. Его голос – эхо, и у меня отчетливое ощущение, что все это уже было, что я несколько лет добиралась до этого момента, до заднего сиденья этого такси, до вот этой самой поездки.

– Четыре пролета, – говорит он, когда мы подъезжаем к дому его племянницы на 59-й улице.

– Больше, чем четыре, – произношу я чуть слышно, пока мы поднимаемся.

Ступенек – целая тысяча. На лестничной площадке на полпути наверх – новый приступ кашля. Я вынуждена остановиться. Он пережидает вместе со мной. Беру себя в руки, он поддерживает меня под локоть, медленно идем дальше. Он навел в студии порядок. Сделал новые ключи.

Комната залита солнечным светом, он льется в окна и через люк в мансарде. Стены бледно-лимонного цвета. Пол выкрашен в оранжевый, до того нелепо оранжевый, что мне становится смешно. Я вижу, как он вздрагивает от звука моего смеха. После безумной близости, возникшей между нами в письмах, которыми мы перебрасывались через всю страну, мы вдруг оказываемся в этой чудесной комнатке размером с обувную коробку, с несовершенными, человеческими версиями друг друга.

– Дальше по коридору ванная и еще одна комната, поменьше, я там хранил кое-что из фототехники, – говорит он, – книги, картины.

В углу застеленная постель – простая койка, простыни свежие, безупречно разглаженные. Несколько стульев, стол.

Я ложусь на кровать, пружины взвизгивают.

– Не засыпай пока. Сначала поешь.

– Я так устала.

Я выбираюсь из ботинок и заползаю под одеяло. Слышу, что он стоит у раковины, набирает воды в стакан. Стены комнаты смягчаются.

Когда я просыпаюсь, уже ночь, он сидит в кресле у моей постели, лицо – в свете лампы, глаза – темные и серьезные за стеклами пенсне, бронзовая оправа. Мне нравится его широкий нос, усы, небольшая неровность зубов, когда он улыбается, и то, как редеют волосы у него на висках. Меня разбудила его рука, которая лежала у меня на лбу, она скользнула вниз и нежно прижалась ладонью к моей щеке.

Я вспоминаю вокзал – год назад, его руку у меня на пояснице, наши тела, прижавшиеся друг к другу. Теперь это представляется таким далеким. Из другой жизни.

– Дам тебе поспать, – говорит он.

Наклоняется. Слегка касается губами моего лба. И уходит.