1918 год, Уоринг, Техас

По предписанию врача я еду на юг, на ферму моей подруги Ли в Уоринге рядом с Сан-Антонио, где воздух теплее, мягче и чище – искрящаяся дымка, обволакивающая дома.

Ко мне возвращаются силы. Я начинаю несколько новых вещей: этюды графитом на кремовой бумаге, на одном – Ли, на другом – ваза с фруктами, несколько акварелей соседнего дома ночью под склонившимся над ним высоким деревом, сквозь ветви которого подсматривает луна. Небо я рисую извивающимися вспышками света – именно так ощущаю я у себя на лице мерцание ночного бриза.

В письмах Стиглица появляется что-то новое. «Что, если тебе приехать в Нью-Йорк? Я бы стал о тебе заботиться. Стал бы следить за тем, чтобы ты отдыхала и чтобы за тобой был должный уход. Я теперь только об этом и думаю – а что, если ей приехать?»

Он пишет, что художник Райт как раз заходил к нему на работу в Галереях Андерсона в тот момент, когда из Техаса прибыли несколько моих работ. Они посмотрели их вместе. Райт отметил то, как я использую цвет, а потом сказал: «О’Кифф не рисует – это начало какого-то совершенно нового искусства».

Внутри меня все переворачивается. Я поднимаю взгляд от письма, и все вдруг кажется другим – обнаженные переменчивые цвета дня, клонящегося к вечеру, голубая гряда холмов и то, как солнце заливает маленький желтый домик напротив, как переливается свет через крышу из красной черепицы.

А что, если в самом деле поехать?

Я сплю вместе с Ли в ее постели, ощущаю рядом ее теплое и мягкое тело. Просыпаюсь рано и делаю наброски спящей подруги: темноволосая голова запрокинута на подушку, губы приоткрыты, длинные волосы струятся перепутанными волнами. Это простой абстрактный рисунок – смятение волос, представление о лице.

Кусты сирени на заднем дворе источают свой немыслимый аромат. Мир на рассвете кажется нежным и ласковым. Я собираю хворост и приношу его в дом для очага. Ли уже встала, вышагивает по кухне в своем мужском пальто, из-под него выглядывают ее изящные ножки.

– Когда ты здесь, все по-другому, – говорит она. – Ты такая спокойная, что и я становлюсь спокойна.

– Это я оттого спокойная, что долго болела.

– Нет, я о другом – о том, что ты всегда точно знаешь, чего хочешь.

Вот эта крошечная деталь – то, как она подчеркивает слово точно. Как наивно. Как ошибочно. Я ей не отвечаю. Молчание – самый простой способ скрыть свои чувства. Я отхлебываю чай и вытираю салфеткой влажный круг, который оставила на столе кружка.

Тем же утром я пишу ему то, о чем боялась написать. «Я сегодня очень сильно люблю вас». Это вдруг оказывается так просто, так ясно.

Я пишу ему, что мне лучше, но знаю, что он мне не очень-то поверит. «Я хочу, чтобы ты была здесь, – пишет он в ответ. – Нельзя, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты могла бы стать здесь счастливой».

Он пишет, что Пол Стренд едет в эти края, и в середине мая Пол в самом деле приезжает. Сначала он пытается отрицать то, что его прислал Стиглиц. Я смеюсь.

– Думаете, я не раскусила ваш хитрый план?

Он конфузится, голубые глаза смотрят растерянно, будто он пытается понять, смеюсь ли я вместе с ним или над ним. Пола так легко сбить с толку.

– Да ладно вам, – говорю я. – Вы привезли с собой что-то из своих карточек? Хочу показать Ли.

Это немного исправляет дело, он показывает нам свои новые фотографии, и я испытываю искреннюю радость, глядя на них. Ощущение такое, будто осколок мира Стиглица вдруг оказывается тут, в открытой всем ветрам техасской глуши.

Жена, напоминаю я себе. Укор, будто кость в горле. «Не лишай себя будущего ради мужчины. У него есть жена». Сколько раз за последние месяцы я повторяла себе эти четыре слова – четыре слова, которые должны бы иметь вес, и когда-то даже имели его, но теперь почему-то перестали.

Первое июня. Сегодня ровно год с тех пор, как я уехала из Нью-Йорка. Он отвез меня на вокзал. Я его поцеловала.

На комоде – небольшая стопка книг, которые он мне подарил: «Письма Ван Гога», «Искусство» Клайва Белла, книга Эдди[5] о кубизме и экземпляр гетевского «Фауста» – первая книга из всех, что он мне прислал. Сказал, что это его любимая, ему было девять, когда он прочел ее впервые, и с тех пор перечитывает каждое лето. Клянется, что она приводит его в равновесие – хотя, казалось бы, это трагическая история неудовлетворенного романтического героя, который готов отдать душу за сверхчеловеческую возможность хоть одним глазком заглянуть в неизведанное. Коричневая нитка выбилась из шва переплета. Я беру маникюрные ножницы и срезаю ее под корень.

Он и есть мое будущее. Так-то.

Я шлю телеграмму.

Да.