Джованни вскоре уехал – ему надо было на работу, и он вернулся в Помаццо на поезде. А вот Джино решил пожить у нас до тех пор, пока его мотоцикл не починят, что привело меня в восторг. От мамы не укрылась причина моего резко переменившегося настроения. Насчет Джино у нее по-прежнему имелись некоторые сомнения, однако я явно перестала тосковать, и это ее обрадовало.

Мама никогда не отличалась особой общительностью. Семейные новости она обсудила с Джованни с удовольствием, но я видела, что она устала и побледнела, а под глазами залегли тени. Я заметила, как она старается не смотреть на свет и потирает виски.

– Мама, у тебя что, опять голова болит? – спросила я.

– Да, – устало ответила она, – это все от жары. Я стараюсь не обращать на нее внимания, но не получается. Все думаю – хоть бы она прошла поскорее. Я, наверное, даже работать сегодня не смогу.

Уговорить маму, чтобы она отпустила меня покататься с Джино, оказалось намного проще, чем я опасалась, зато дзиа Мина недовольства не скрывала, заявив, что кататься на заднем сиденье мотоцикла – занятие крайне неприличное и такими темпами я быстро пойду по кривой дорожке. Впрочем, меня это не остановило.

Мы выехали из ворот и помчались по дороге. Рев мотоцикла отдавался у меня во всем теле, кружил голову, и я даже взвизгнула от восторга. Я наслаждалась гулом двигателя, скоростью, вжимавшей меня в сиденье, и тем, как Джино напрягал руки, когда переключал передачи. На поворотах мы неслись под таким углом, как будто силы тяжести не существовало.

Вместе мы катались по дорогам, о существовании которых я прежде и не подозревала, хотя находились они всего в нескольких километрах от Пьеве-Санта-Клары. Со времен, когда меня прятали в монастыре, я из дома ни на чем, кроме велосипеда, не выбиралась, разве что изредка на поезде в Кремону и на автобусе до училища и обратно.

Джино очень веселился, когда я терялась и не могла сказать, где мы, даже когда до «Парадизо» оставалось меньше двадцати минут езды. Ни плана, ни маршрута у нас не было, мы просто ехали туда, куда вела дорога. Например, на юг, вдоль реки. Яркий солнечный свет заливал новые рисовые поля на берегах По, принадлежавшие кооперативам. Плоский пейзаж оживляли очертания перерабатывающих заводов, из их высоких труб валили струйки дыма и пара.

Где бы мы ни останавливались, нас обступали зеваки, чтобы полюбоваться мотоциклом. Кто-то даже принес фотоаппарат и запечатлел его на память. Джино такое внимание нравилось, да и мне тоже. Мне казалось, будто я попала на страницы любовного романа и теперь катаюсь с молодым красавчиком на его сверкающем «мотто гуцци фальконе».

С ночной Кремоной я познакомилась впервые. В центре кипела жизнь, но не та же, что днем, – никакой работы и беготни за покупками. Ярко освещенные лавочки и рестораны наполнялись голосами – люди общались, болтали, что-то праздновали. Джино поразило, что я еще ни разу не бывала в кино, – впрочем, благодаря чтению журналов я неплохо представляла себе последние новинки кинематографа. Сам Джино уже успел посмотреть все фильмы, которые показывали в центре города, поэтому мы нашли кинотеатр поменьше, в переулке – там шло кино, о котором мы оба ничего не слышали. Мне так не терпелось впервые увидеть фильм на большом экране, что, честно говоря, меня не особенно заботило, какой именно.

Красивая девушка разрывалась между двумя поклонниками – верным юношей, который любил ее с давних пор, и безнравственным Лотарио. Ни сюжет, ни персонажи оригинальностью не отличались, но недостаток творческой глубины компенсировался количеством полуобнаженных тел. Главная героиня повсюду расхаживала в бикини, даже когда на пляж в кадре не было ни намека. Как только она появлялась на экране, Джино принимался ерзать.

Парочки, пришедшие в кино, явно вознамерились воспользоваться темнотой в зале, большинство вовсе не фильм смотрели. Джино притянул меня к себе и поцеловал. На мгновение меня подхватила волна страсти, и я затрепетала от прикосновения его губ. Впрочем, только на мгновение. То, что он делал, ничем не напоминало страстные, пробуждающие томление поцелуи Джанфранческо. Джино словно пытался высосать мои зубы и сжевать язык и вдобавок обслюнявил мне подбородок. Однако его неуклюжесть меня не смущала. Это приключение позволило мне отвлечься от душевных терзаний.

Гуляя по городу, мы обратили внимание на ресторан, где, похоже, не было ни одного свободного столика: на улице собралась внушительная толпа желающих там поужинать. Лишь когда из арки выскочил Сальваторе, я поняла, что мы стоим перед пиццерией «Парадизо».

– Criatura! – воскликнул он и крепко обнял меня. – Вот уж не ожидал! Как я рад тебя видеть! Ты не голодная?

Ответа он дожидаться не стал. Даже возвращайся мы с семейного застолья, Сальваторе и тогда накормил бы нас.

– Заходите скорее! – Он схватил меня за руку и провел нас через толпу посетителей. – Ты бы заранее предупредила, что хочешь к нам заглянуть, я бы вас на улице посадил. Ну ничего, у нас есть чудесный столик вон в том закутке. Карме?! – позвал он, перекрикивая гул в зале. – Смотри, кто пришел!

Кармела, растолстевшая так, что с трудом протискивалась между столиками, крепко обняла меня и, неразборчиво тараторя приветствия на неаполитанском, принялась осыпать мое лицо поцелуями.

– Ох, с юной любовью ничто не сравнится! – вздохнула она, переводя затуманенный взор с меня на Джино. – Правда, Сальва´?

– Старая любовь тоже не ржавеет. – Сальваторе наградил ее внушительный зад страстным хлопком. Кармела взвизгнула и что-то сказала на неаполитанском – что, я толком не разобрала, но Сальваторе сглотнул.

Ресторан они украсили на славу. Высокие сводчатые потолки заново побелили, к балкам подвесили пучки острого перца – оранжевого, красного, желтого и зеленого, – а стены расписали пейзажами Амальфийского побережья и сценками с героями неаполитанского фольклора. На самом видном месте, сверкая сусальным золотом, висела репродукция картины с Богоматерью Кармельской – она благосклонно оглядывала переполненный зал.

В воздухе витали аппетитные ароматы выпечки с пылу с жару, мяса на гриле, сладкой ванили, базилика, перца и бодряще свежих лимонов. И надо всем этим плыл аромат пиццы – шкворчащей ветчины и сосисок, расплавленной моцареллы и сочных спелых помидоров. За огромной мраморной стойкой, заставленной плошками с разными начинками, стояли Карлуччо и Рино. Оба страшно суетились – делили между собой заказы, готовили пиццу и в спешке отдавали официантам. Их черные волосы были перепачканы мукой, а лица раскраснелись от жара огромной кирпичной печи у них за спиной.

– Видишь, какая у нас новая печь? – улыбнулся Сальваторе. – Мы с Карлуччо ее сами сложили. Я бы и не знал, с чего начать, если бы твой добрый папа мне не объяснил.

Потом он умчался на кухню и принес нам гору еды – в нас бы точно столько не влезло.

– Magnà, magnà! [3]Давайте, накладывайте! – уговаривал он. – Берите все чего душа пожелает, мы угощаем.

Я рассказала Джино о том, как Сальваторе появился в «Парадизо», о чудесном воскрешении Карлуччо из мертвых, о Кармеле и Рино. Еще я показала ему в меню пиццу «Грациэлла» с двойным слоем моцареллы, но Джино, похоже, все это не интересовало. Довольно скоро я поняла, что говорю тут только я. Когда речь зашла о школе, он лишь сказал:

– А я школу ненавидел. Только время впустую тратить.

Я наблюдала, как он набивает рот едой, и все больше понимала, что если не брать во внимание привлекательную внешность, модную одежду и сверкающий хромом мотоцикл, сам по себе Джино пустышка.

В последний день, когда Джино гостил у нас, мы снова отправились покататься. На подъезде к Маццоло впереди показалась «альфа ромео» синьоры Маркезини – ее я бы ни с чем не спутала. Джино нагнал ее – хотел полюбоваться машиной.

– Ух ты! – восхитился он. – Первый раз вижу эту модель. Да еще и синяя…

Он подъехал к ней сбоку, чтобы получше разглядеть, хотя мне этого хотелось меньше всего на свете. У меня сердце в пятки ушло от страха, что я сейчас увижу Джанфранческо – или что тот увидит меня на мотоцикле в компании Джино. Расстроит меня такая встреча или обрадует? Впрочем, Джанфранческо в машине не оказалось. Повернув голову, я перехватила мрачный, неодобрительный взгляд синьоры Маркезини.

Она надавила на газ, но Джино это не смутило.

– Ха! – выкрикнул он. – Решили со мной в догонялки поиграть, дамочка?

Он прибавил скорости и снова поравнялся с машиной. На этот раз синьора Маркезини не оборачивалась, а напряженно смотрела прямо перед собой. Играть в догонялки ей явно не хотелось – она, похоже, испугалась.

– Не надо! – крикнула я. – Ей же страшно!

– Да я просто на машину хочу посмотреть!

Синьора Маркезини опять надавила на газ, и «альфа ромео» взревела. Но Джино все не унимался. Он снова догнал ее и поехал бок о бок, на расстоянии вытянутой руки. Теперь синьоре Маркезини точно стало не по себе. Она так ссутулилась, что почти уткнулась в руль.

– Еще повыпендривайся мне тут, зараза! – проорал Джино и неожиданно промчался прямо перед ней, да так резко, что я едва не слетела с мотоцикла.

Синьора Маркезини ударила по тормозам. Оставалось только надеяться, что она не разбила лицо. Я покрепче вцепилась в Джино, чтобы не свалиться. Напоследок тот выругался и сделал неприличный жест. Я прижалась щекой к его плечу, молясь, чтобы синьора Маркезини меня не узнала, но понимала, что прятаться поздно.

Мой стремительный летний роман подошел к концу через три дня, когда Джино пришлось вернуться домой. Он обещал звонить и приезжать в гости. Я сомневалась, что он сдержит обещание, но особенно не переживала. Приключение с Джино помогло мне – по крайней мере, отчасти – залатать дыру в сердце, и теперь я готовилась перейти на последний, самый важный курс в училище, после которого стала бы дипломированной учительницей начальной школы. Я твердо решила ни на что не отвлекаться.

С начала учебы не прошло и недели, когда, возвращаясь домой с остановки, я вдруг увидела машину синьоры Маркезини. Она пронеслась мимо; в меня полетел гравий. Когда я дошла до «Парадизо», «альфа ромео» уже стояла возле ворот. Ультрамариновый лак был весь в пыли, заднее крыло погнулось, а на двери виднелась царапина.

Не на шутку забеспокоившись, я растерянно потопталась около ворот. Вдруг она расскажет маме, как мы с Джино обошлись с ней тогда на дороге? Или еще хуже – как нашла на простынях следы моей помады? А то и все сразу выложит?

В смятении я перебирала все возможные причины, по которым синьоре Маркезини вдруг вздумалось к нам наведаться, но в конце концов вдохнула поглубже и открыла дверь. Почему бы там она ни пришла – сейчас узнаю.

Мама и синьора Маркезини разговаривали на кухне. Синьора по-прежнему оставалась красавицей, разве что лоск слегка подрастеряла. Дорогую стрижку и укладку сменил аккуратный пучок, сколотый черепаховым гребнем. Меня гостья поприветствовала царственным кивком.

– Добрый день, синьора Маркезини! – пролепетала я. Мать посмотрела на меня поверх очков и отвела взгляд. Она что-то перерисовывала из лежащей на столе книги в блокнот.

– Надеюсь, я не слишком вас утруждаю, синьора Понти? – вежливо поинтересовалась синьора Маркезини. – Ваш выбор – гиацинты, пионы и апельсиновые цветы – просто великолепен.

– Нисколько не утруждаете, – ответила мама, хотя явно кривила душой. Она развернула блокнот и показала синьоре Маркезини рисунок – чудесное, но очень хитрое переплетение гирлянд из пионов, гиацинтов и апельсиновых цветов.

– Очаровательно! – восхитилась синьора Маркезини и умильно сложила руки. – Синьора Понти, а найдутся у вас образцы ткани? Я хотела бы выбрать.

Мама сходила за нужным рулоном – запасы хранились в углу за ее рабочим столом.

– Вот самое лучшее, что я могу предложить для вашего заказа. – Она разложила отрез на столе. Изящные пальцы синьоры Маркезини пробежались по ткани. Я залюбовалась ее нежно-розовым маникюром.

– Это же хлопок, синьора Понти, – нахмурилась она.

– Но хлопок очень высокого качества, – возразила мама.

Синьора Маркезини покачала головой:

– Ох, нет. Мне нужен шелк. Непременно.

– Тогда выйдет дороговато.

– Я и не рассчитывала, что получится дешево, синьора Понти. Это единственный в своем роде подарок по случаю совершенно особенного события. – Она повернулась ко мне и холодно спросила: – Мой сын не писал тебе в последнее время?

– Нет, – ответила я.

– Ясно. Значит, ты еще не знаешь, какие у нас прекрасные новости?

– Нет.

– Джанфранческо помолвлен и скоро женится, – объявила она. На мгновение мне показалось, будто я ослышалась, но синьора Маркезини продолжала: – Джанфранческо так счастлив! Анна – очаровательная девушка из весьма достойной миланской семьи. Ее отец уважаемый судья. Ой, чуть не забыла, синьора Понти, мы же монограммы не обсудили.

Мама опять склонилась над блокнотом и вывела сперва «Д», потом «А», а затем «М», так, чтобы завитушки сложились в сердечко.

– Как мило, синьора Понти! Как вы чудесно переплели инициалы! Уверена, Джанфранческо и Анне тоже понравится.

Вскоре синьора Маркезини распрощалась с нами. Она оставила деньги на покупку шелка, а за работу обещала расплатиться, когда приедет за готовым комплектом. Мама молча убирала ткань. Я, не в силах оправиться от удара, тоже ни слова не проронила. Как же так? Скоро будет ровно год с того дня, как Джанфранческо бросил меня, а он уже помолвлен и собирается жениться. Я боялась, что зарыдаю, как только открою рот, поэтому молчала.

Тем же вечером я сидела за столом, крошила хлеб и наблюдала, как крошки тонут в супе. Нарушила тишину мама.

– Грациэлла! – резко окликнула она меня. Я подняла взгляд. Вид у мамы был очень строгий. – Ты бы поменьше с ума по Джанфранческо сходила.

Я подперла голову руками и уставилась в тарелку с нетронутой едой.

– Он так быстро решил с ней обвенчаться…

– Да, – согласилась мама, многозначительно сдвинув брови. – И обычно на то бывает причина.

Мне сделалось еще хуже.

– Думаешь, его невеста беременна?

– Именно поэтому свадьбу чаще всего побыстрее и справляют.

Слезы закапали прямо в суп. Несмотря на обиду и гнев, несмотря на то, что я старательно убеждала себя, будто больше не люблю Джанфранческо, несмотря на роман с Джино, я так и не рассталась с надеждой, что однажды наши пути вновь пересекутся и былые любовь и дружба вспыхнут с новой силой. Каких же мучений мне стоило признать, что пока я силилась собрать осколки разбитого сердца, Джанфранческо влюбился в другую, причем достаточно сильно, чтобы на ней жениться.

Синьора Маркезини попросила не только украсить простыню Джанфранческо и Анны сложнейшим узором, но и сделать по верхнему краю ажурную прорезную вышивку. А еще она заказала для свадебного комплекта аж шесть наволочек.

– Шесть наволочек! – Мама неодобрительно цокнула языком. – Кто, интересно, спит сразу на шести подушках?

На следующее утро она отправилась в Кремону, где приобрела рулон очень дорогого шелка, а вернувшись, с особой тщательностью подготовила рабочее место. Я увидела, как мама села за стол, сняла очки, протерла их носовым платком, снова надела и снова сняла.

– Видишь, какой узор? – Она открыла блокнот и показала мне рисунок, который выбрала синьора Маркезини. – Мне такой не вышить.

– Почему?

На глазах у мамы выступили слезы, и она заморгала.

– Грациэлла, я в последнее время стала намного хуже видеть. Даже очки не помогают. И стоит мне наклонить голову больше чем на пять минут, как у меня мигрень начинается. – Она тяжело вздохнула. – Проклятые мигрени. Только их не хватало. А не брать этот заказ нельзя, нам деньги нужны.

– Тебе опять к доктору надо, – предложила я уже в который раз.

– Знаю. – Она снова вздохнула. – Твоя тетка мне тоже всю плешь проела этим доктором. Но все, что он мне пропишет, – давать глазам отдых.

Я посмотрела на рисунок.

– С чего мне начать? – спросила я. С такими сложными вышивками я еще не работала.

– Разметь простыню на квадраты двадцать на двадцать. Отступи от канта десять сантиметров и начинай. Иди, как обычно, от центра к краям. Один раз повторишь схему и поймешь, как правильно.

Мама предоставила всю работу мне. Над простыней я корпела больше месяца, сидя с ней по вечерам и воскресеньям. На то, чтобы вышить шесть наволочек, времени ушло еще больше, причем в ущерб учебе. В конце концов мне так все это осточертело, что я отнесла белье в ателье синьоры Грасси и обработала швы и кант на электрической швейной машинке. Мне даже удалось сымитировать прорезную вышивку благодаря режиму обметки петель для пуговиц.

Маме пришлось признать, что швейная машинка способна на многое, и на секунду мне даже показалось, что она передумает и согласится купить себе такую же. Но тут она запереживала: вдруг синьоре Маркезини не понравится, что не вся работа выполнена вручную? Я маминых тревог не разделяла, мне лишь хотелось закончить заказ и забыть о нем.

Когда я наконец со всем управилась, мама разложила белье на столе.

– Как у тебя красиво получилось! – восхитилась она. – Я и сама бы лучше не сделала. Даже в те годы, когда зрение меня не подводило.

Поработала я отлично, в этом сомнений не было, и мама не скрывала восторга:

– Такое белье достойно королевских покоев, – сказала она.

Меня ее похвала утешила слабо. Я все время представляла, как Джанфранческо с Анной занимаются любовью на моих шелковых цветах. Укладывая друг на дружку стежки, я только об этом и думала.

Анне, дочери судьи, я, наверное, и в подметки не годилась. Она представлялась мне такой же красавицей, как синьора Маркезини, и обладательницей острого ума. К тому же она могла себе позволить дорогостоящее образование. Мне никогда с ней не сравниться – ни по уму, ни по очарованию. Где я, а где она! Как сказала когда-то дзиа Мина, мужчины его круга на таких, как я, не женятся.

Я надеялась выведать хоть что-нибудь о свадьбе, или о ребенке, или о том и другом сразу, но никто ни о чем таком не слышал. Теперь, когда я знала, что у Джанфранческо началась другая жизнь, мне впору было бы наконец успокоиться, однако эта новость лишь разбередила рану.

Перед тем как уйти в училище, я завернула вышитое белье в коричневую бумагу и положила сверток на стол, чтобы синьора Маркезини забрала свой заказ. Вернувшись домой, свертка я уже не обнаружила.