Лето 1955 года выдалось изнурительно жарким. Из-за влаги, повисшей в воздухе, даже тончайший хлопок намокал и лип к потному телу. Нас мучили целые полчища комаров. Средство от насекомых, которое дзиа Мина делала из уксуса, лимонного сока и базилика, на них не действовало.

– Я таких комаров не видала с тех времен, когда на рисовых полях работала, – бормотала она, почесывая лодыжки. – Сейчас землю какой только химией ни поливают, вроде комары от нее дохнуть должны, но, похоже, от этой дряни они и звереют.

Жара лишила меня последних сил. Изнуренная и одинокая, я пыталась отвлечься, читая журналы, но они лишь заставляли меня мечтать о недостижимом. Даже колонка читательских писем, которую я листала не один месяц в поисках совета, как вылечить разбитое сердце, теперь представлялась мне пустой болтовней.

Летние спецвыпуски были посвящены курортным романам – красивые загорелые герои и героини теряли голову от любви на обласканных солнцем пляжах. Еще они, взявшись за руки, подолгу гуляли под луной, смотрели друг другу в глаза и клялись в вечной верности. Там не было места несовершенству: девушки красивые, парни мужественные, никакой жары или влажности, от которой одежда липнет к телу, никаких мокрых пятен под мышками. И про комаров там тоже слыхом не слыхивали.

Гороскоп посулил мне неожиданный роман. Читая это предсказание, я печально вздохнула. Роман, неожиданный или нет, мне не помешал бы. За мной увивались многие деревенские парни, но одних я считала грубиянами, других – скучными, а третьих – скучными грубиянами, поэтому они меня не интересовали.

Тем летом я тоже надеялась поработать у синьоры Грасси, но маму мучили постоянные мигрени, и с заказами она теперь управлялась очень медленно. Мама тревожилась насчет денег, и я чувствовала, что обязана ей помочь.

Она садилась за стол, я пристраивалась напротив, и мы трудились над одной и той же простыней, украшая ее прорезной вышивкой. На швейной машинке подрубить край было минутным делом, а без нее мы ковырялись целый день. Я предложила маме купить машинку, убеждая ее, что это вполне разумное вложение. В продаже были самые разные модели, в том числе и в рассрочку, и я даже посоветовалась с синьорой Грасси, какую лучше выбрать, но мама отказалась.

– Не хочу, чтобы вместо меня машина работала, – сказала она.

Когда я помогала синьоре Грасси в ателье, благодаря ее болтовне и постоянным визитам заказчиц день пролетал быстро, а теперь, когда мы с мамой молча сидели на кухне, да еще и без всякого радио, часы тянулись бесконечно. Из-за этого в голову постоянно лезли мысли о Джанфранческо, вестей о котором по-прежнему не было.

В кухне царила тишина, разве что изредка шуршало постельное белье или мама цокала языком, вдевая нитку в иголку. И вот однажды после обеда во дворе вдруг заревел мотоцикл, да так оглушительно, что даже посуда на столе задрожала. Так же внезапно рев умолк, сменившись шорохом гравия под ногами. В дверях появился молодой парень.

– Это дом Терезы? – спросил он. Выговор у него был не местный.

– Да, – ответила мама.

– Это вы Тереза?

Мама поправила очки и прищурилась:

– Да. А ты кто такой?

Парень заулыбался.

– Я Джованни, – представился он, – сын Уго.

– Уго? Какого Уго?

– Вашего двоюродного брата!

Сперва мама задумалась, но потом поняла, что к чему, и просияла.

– О господи! – воскликнула она. – Джованни! Когда я в последний раз приезжала, ты совсем крохой был!

Родственников с маминой стороны я не видела ни разу в жизни. В свое время мы собирались их навестить, но несчастный случай с папой и война расстроили все планы. Тогда-то мама и потеряла связь почти со всеми родными. Редкие письма от дядьев, теток и двоюродных братьев постепенно перестали приходить. Кто-то переехал, кто-то погиб, а кому-то чужие новости просто стали неинтересны.

Я никогда не слышала ни о мамином двоюродном брате Уго, ни о его сыне Джованни, который теперь, стоя посреди кухни, обнимал радостно улыбающуюся маму.

– Тебя как сюда занесло-то? – спросила она.

– Мы с приятелем катались, но у него мотоцикл барахлит, и мы засомневались, что он до дома дотянет. Вот мы и подумали – может, вы бы нас пустили переночевать, а завтра мы бы починили мотоцикл.

– Конечно! У Мины есть свободная комната. А где твой друг-то?

– На улице, у дома ваших соседей.

– Грациэлла, сбегай-ка за другом Джованни, – велела мне мама.

Во дворе зловонное облако выхлопных газов смешивалось с резкими запахами горячего металла и стертой о дорогу резины. У двери в мастерскую Поззетти стоял гигантский красно-серебряный мотоцикл. Колеса у него сверкали, как маленькие солнца с лучами-спицами. Вокруг хромированных выхлопных труб дрожал горячий воздух. Такого блестящего стального коня я еще не видала.

Стоящий рядом с мотоциклом парень болтал с Ритой и курил. Судя по Ритиному лицу, ей явно польстило, что он спросил дорогу именно у нее. Упершись одной рукой в бок, она заливисто смеялась, запрокидывая голову, надувала губы и хлопала ресницами.

Едва завидев меня, парень умолк на полуслове, отвернулся от Риты, бросил сигарету и растоптал окурок.

– Ты Тереза? Двоюродная сестра Уго? – спросил он.

– Нет. Я дочь Терезы, Грациэлла, – ответила я.

Он улыбнулся, схватил меня за руку и с такой силой притянул к себе, что я чуть не упала, а потом горячо расцеловал в обе щеки, да так, что от его губ остались мокрые следы.

– Джино Бьянки, – представился парень. Он смотрел мне прямо в глаза и никак не хотел отпускать мою руку.

Джино Бьянки был вполне себе красавчиком с черными, зачесанными назад волосами и даже в джинсах. Синие джинсы были словно с картинки в журнале, там говорилось, что в Америке это последний писк моды. На рослой, плотной фигуре Джино смотрелись они отлично.

Сама я в тот день надела свое новое любимое платье – роскошное, розовое, с пышной юбкой. Платье я сшила сама, и ушло на него больше восьми метров ткани. Синьора Грасси показала мне, как подчеркнуть плечи и собрать попышнее складки на поясе – так талия у меня получилась прямо-таки осиная, как у синьоры Маркезини.

На Рите же было выцветшее платье на пуговицах. Теперь она уже не хихикала и ресницами не хлопала. Она поджала губы, скрестила руки на груди и бросала на меня такие взгляды, словно с удовольствием прошлась бы по моему платью ножницами. В это время из дома, позевывая, вышел въерошенный Поззетти – видимо, шум мотора прервал его послеобеденный сон.

– Ну и агрегат! Он и мертвого разбудит. – Поззетти заправил заляпанную едой рубаху в штаны. – Елки-палки, вот это красотка! А что за модель?

– «Мотто гуцци фальконе», – ответил Джино. Впрочем, смотрел он не на Поззетти и не на мотоцикл. Его взгляд был прикован ко мне.

– Не машина, а произведение искусства. Небось носится, как молния.

– Так и есть. До ста тридцати пяти разгоняется. Но сейчас чего-то капризничает.

– А чего случилось-то?

– Не знаю. Подтормаживает то и дело и вообще как-то неровно идет. Я хотел посмотреть, что не так, дернул колпачок свечи зажигания, а он треснул и теперь толком не закрывается. Контакт из-за этого отходит, и мотор глохнет. С самого Асти я каждые несколько километров останавливался и поправлял это дело. Надо механику показать. Где тут гараж ближайший?

– Это тебе в Кремону надо.

– В Кремону? А поближе нету? Тут что, на мотоциклах и машинах никто не ездит?

– Попробуй к Галлетто заглянуть. У него мастерская в Маццоло, он, может, и согласится починить. Правда, он сварливый старый хрыч, но чинить умеет все на свете.

– Да я и сам починю, если найду, где достать запчасти.

– В общем, если Галетто тебе подскажет, буду не прочь с тобой прокатиться.

Поззетти напоследок окинул мотоцикл восхищенным взглядом и вернулся в дом.

Джино улыбнулся мне и сказал:

– Я бы лучше тебя прокатил.

Рита закатила глаза и ушла следом за отцом.

Джованни и Джино болтали ужас как громко. Мне даже показалось, что это они слегка оглохли из-за рева двигателя. Я подумала, что мама попросит их говорить потише, но она с таким любопытством расспрашивала Джованни о родственниках и доме, где провела детство, что, похоже, даже внимания на это не обратила.

– И где сейчас живут твои родители? Все там же? – спросила она Джованни.

– Ой, нет. Мы сразу после войны переехали в Помаццо.

– Правда? А почему туда?

– Там фабрики построили и новые дома. Сейчас Помаццо считай что пригород Болоньи. До нее новую дорогу проложили, теперь до центра за двадцать минут доезжаешь, причем автобусы ходят через каждые пятнадцать.

– Надо же, как все изменилось! В моем детстве в Помаццо только церковь была и несколько домов.

– И город постоянно растет. Сейчас вы бы его и не узнали. Мой отец с 1947 года работает на керамическом заводе. И у родителей отличная квартира. Новенькая, на пятом этаже, но в доме лифт есть. Мама все не нахвалится, как чудесно жить с центральным отоплением и горячей водой. Говорит, что по старому дому вообще не скучает.

Пока Джованни болтал с мамой, Джино пялился на меня. Подперев руками голову, он так пожирал меня взглядом, словно в жизни не видел ни одной девушки.

Мама настороженно посмотрела на Джино, и в ту же секунду его нога под столом коснулась моей. Стоило маме отвернуться, и он принимался посылать мне воздушные поцелуи. Мама ничего не заметила, но позже, когда Джованни и Джино отправились спать, сухо бросила, что Джино таращился на меня, как голодный пес на кость.

Сама же я легла в постель, воображая, как меня катают на мотоцикле.

Рано утром Джино уехал искать мастерскую Галетто. Я уселась за шитье, но не успела толком начать, как снаружи послышался рев мотора.

– Быстро ты, – удивилась мать, когда Джино вошел к нам на кухню.

Он пожал плечами:

– Я не нашел поворот.

– За станцией в Маццоло, в конце улицы. Там не перепутаешь. А почему ты ни у кого дорогу не спросил?

– Да я подумал, может, Грациэлла мне покажет?

Я была уверена, что мама меня не отпустит. Джованни ей понравился, а вот к Джино она отнеслась с прохладцей и, по-моему, хотела, чтобы он побыстрей уехал. Но мама согласилась.

– Только не разгоняйся. И смотри, до Галлетто и обратно, – сказала она.

– Синьора, не волнуйтесь, разогнаться у меня и не получится. Сейчас мотоцикл больше тридцати не набирает. А дочь вашу я сразу привезу домой.

Хоть я и представляла, как распущу волосы и полечу на мотоцикле, обнимая Джино, меня пугала перспектива оседлать такую мощную машину, пускай поездка и обещала быть медленной. Однажды меня уже катали по деревне на «веспе», но и тогда я трусила. На «веспе» можно кататься в юбке, сидя боком, а на мотоцикле так не выйдет.

Сначала оказалось, что на мотоцикл сложно сесть изящно. Я обмотала юбку вокруг ног и прижалась к Джино, жалея, что не могу поддеть под платье панталоны.

– Держись, – скомандовал он, – и сядь ко мне поближе.

Он крутанул ручку газа, и мы выехали на дорогу. Мотоцикл дергался и подпрыгивал. Мы еще толком от «Парадизо» не отъехали, когда он совсем заглох.

– Вот черт! – Джино спрыгнул с мотоцикла и что-то подкрутил, бормоча себе под нос очень выразительные ругательства на болонском диалекте, и мы поехали по Северной дороге дальше, к Маццоло.

Несмотря на шум и зубодробительную тряску, поездка мне понравилась. Ветер приятно холодил лицо и ноги – за все лето мне еще ни разу не посчастливилось ощутить такой прохлады. Больше на дороге никого не было, разве что стайка чумазых мальчишек. Они играли в городки на мосту через канал. Когда мы с оглушительным ревом проехали мимо, мальчишки радостно завопили и бросились следом. По дороге в Помаццо мотоцикл еще дважды глох.

– Сверни вот тут! – крикнула я, когда мы проехали мимо станции.

– Знаю, – ответил Джино, притормаживая возле мастерской, – я еще утром ее нашел. Мне просто предлог нужен был, чтобы тебя вытащить.

Мастерская Галлетто больше смахивала на ветхую лачугу. Ее было почти не разглядеть за горами мусора и ржавеющими остовами машин. Лачугу охраняла шелудивая псина, которая, едва мы подъехали, залаяла и бросилась к нам, натянув цепь.

– Этот мужик правда хороший механик? – спросил Джино, осторожно объезжая масляные лужицы. В конце концов он отыскал мало-мальски чистый клочок земли и затормозил. – Тут у него прямо помойка.

Из лачуги доносился скрежет металла. Мы пробрались через завалы рухляди и вошли внутрь. В темной мастерской пахло растворителем, резиной и ржавчиной. На стенах висели траченные временем инструменты, старые шины, ведра и жестянки. Единственным источником света была одинокая лампочка, свисающая с потолка, впрочем, такая тусклая и грязная, что толку от нее не было почти никакого.

Галлетто стоял перед верстаком, за огромными тисками, и натачивал доисторического вида топор таким же доисторическим напильником. От каждого взмаха напильника лезвие вспыхивало снопом искр.

Галетто увидел нас и услышал наше приветствие, но не обратил на него никакого внимания и продолжал натачивать топор. Мы снова поздоровались, однако Галлетто и ухом не повел. Тогда Джино во всю глотку завопил:

– Эй!

Галлетто медленно отложил напильник и угрюмо взглянул на нас. Смотреть на него было жутко. На месте левой челюсти, от подбородка до уха, зияла пустота, щека западала внутрь, а рот с изувеченной стороны не закрывался. Моргал он только правым глазом. В Первую мировую Галлетто наградили за храбрость, а вот во Вторую в солдаты его не взяли – посчитали чересчур старым. Тем не менее он все равно пошел в армию механиком аварийной службы. Местная легенда гласила, что однажды у него заклинило рукоятку зажигания, а потом она вдруг отскочила, ударила Галлетто по лицу и изувечила ему челюсть. Придя в сознание, Галлетто отказался от врачебной помощи – просто выплюнул выбитые зубы и осколки челюсти и продолжил чинить механизм.

Галлетто никогда не был добряком, и потеря четверти лица его характер никак не улучшила. Но к нему заходили не ради душевного общения или дружеской беседы – просто люди знали, что он способен отремонтировать почти все на свете. Галлетто умел чинить то, что починке не подлежало, и спасать то, что было уже не спасти.

– Вам чего? – Едва он открыл рот, как нас обдало волной зловония. Уцелевшие зубы Галлетто были едва ли не чернее, чем его рабочий комбинезон.

Он окинул подозрительным взглядом Джино, меня и мотоцикл. Джино пустился в объяснения, но Галлетто, похоже, не слушал.

– Это твой, что ли? – перебил он Джино.

– Да.

Галлетто дважды обошел мотоцикл и потер здоровую часть подбородка.

– А не больно ты молод, чтобы такое себе позволить? А? – буркнул он.

– Мне двадцать один, и работа у меня хорошая, – возмутился Джино.

– Чем докажешь?

Джино вытащил бумажник и стал шарить в поисках документов. Из бумажника торчала пачка банкнот. Старый механик явно разглядел деньги и сверкнул здоровым глазом. Он тщательно изучил документы Джино и снова обошел мотоцикл.

– Ну-ка, заведи его, – скомандовал он.

Джино несколько раз нажал на стартер, Галлетто немного послушал чихание двигателя, после чего положил руку на топливный бак и прикрыл правый глаз, словно пытаясь поставить диагноз с помощью шестого чувства. Слепой глаз он при этом держал открытым. Через минуту-другую Галлетто кивнул и убрал руку. На красном лакированном боку остались черные следы, от чего Джино явно в восторг не пришел.

Затем Галлетто скрылся в лачуге и вернулся с резиновым шлангом. Один конец шланга он сунул в топливный бак, а другой себе за щеку и стал полоскать рот бензином, точно вино дегустировал. Чтобы ничего не вытекло, он зажал губы с изувеченной стороны маслеными пальцами. Наконец он сплюнул себе под ноги и сказал:

– Тебе бензин водой разбавили.

Исправить это было легко – разбавленное топливо вылили и заменили свежим.

Когда Джино снова завел двигатель, тот закашлялся, но вскоре уже исправно работал. Потом Галлетто скрепил треснувший колпачок проволокой, чтобы тот дотянул до замены. Закончив, он объявил:

– С тебя три тысячи лир.

– Сколько-сколько? – возмутился Джино. – Ты, считай, только проволокой колпачок обмотал и залил мне две капли бензина!

– Ты платишь за совет опытного мастера, – возразил Галлетто. – Но если тебя не устраивает цена, я сейчас бензин солью – и катись отсюда, толкай свой мотоцикл до ближайшей заправки. До нее семь километров.

Джино что-то пробурчал себе под нос и протянул Галлетто деньги, а потом спросил:

– А новый колпачок?

– Что – новый колпачок?

– Сможешь сегодня достать?

– Сегодня? У меня заказов полно, клиенты ждут. Мне что, все бросить, только потому что ты сюда примчал на блестящем мотоцикле? Придется тебе подождать. Может, послезавтра смогу помочь.

– Послезавтра? – Джино недоверчиво уставился на Галлетто. – Да я быстрей до Болоньи доеду и сам починю!

– Как знаешь. – Старый механик пожал плечами. – Но сломанный колпачок лучше лишний раз не трогать. Если он совсем развалится, ты уже никуда не доедешь. Так чего, будем новый ставить или как?

– А где-то еще тут можно колпачок поменять?

Галлетто потрогал языком оставшиеся зубы.

– Нет, – самодовольно ответил он.

– Ладно, – Джино обреченно махнул рукой, – согласен.

Лицо Галлетто исказила гримаса – скорее всего, самое близкое к ухмылке, что он только мог изобразить.

– Идет. Тогда деньги вперед.

Джино снова вытащил бумажник. Увидев купюры, Галлетто еще раз провел языком по зубам.

– А установка? За нее тоже авансом беру.

– Я сам поставлю.

Старик покачал головой:

– Я так не работаю. Мне надо точно знать, что все сделано как следует. Вдруг ты его сломаешь или поставишь не так, а потом вернешься и скажешь, что я тебе бракованный товар всучил?

Джино закатил глаза.

– Да я этим зарабатываю, – сказал он. – Я механик.

– Механик из тебя так себе, – фыркнул Галлетто. – Тебе вон воды в бензин подлили, а ты и не понял.

Когда мы выехали со двора, Джино обозвал Галлетто придурком. Пристыженный и злой, он вел мотоцикл совсем иначе, чем по дороге в мастерскую. Ни наслаждаться поездкой, ни любоваться видами у меня больше не получалось. Мимо нас неслись поля по обе стороны Северной дороги. Вот пролетели и старые воротные столбы «Кашины Маркезини». Дорога была пуста, не считая одного фермера, ехавшего на велосипеде точно посередине. За спиной у него болталась клетка с цыплятами. Джино прибавил газу и засигналил, требуя пропустить нас. От неожиданности бедняга подскочил, велосипед вильнул, и фермер едва не свалился в канаву и не растерял всех своих цыплят. Когда мы промчались мимо, он погрозил нам кулаком. Джино обозвал придурком и его.