Мамины головные боли сделались настолько мучительными, что врач строго запретил ей напрягать глаза и прописал очень сильное лекарство. Боль оно приглушало, но вгоняло в сон и сказывалось на зрении, а порой вызывало приступы дурноты. Я стала переживать, что днем оставляю маму одну, но она категорично заявила, что не позволит обращаться с собой как с инвалидом из-за какой-то жалкой мигрени.

Несмотря на запрет, мама пыталась шить, разглядывая стежки в огромную лупу, но даже так справлялась разве что с очень простыми задачами. Вскоре и они стали ей не по силам.

Мама раскладывала ткани и швейные принадлежности на своем рабочем месте у окна, тщательно мыла и вытирала руки и садилась работать совсем как раньше, словно зрение ее никогда не подводило. Она пыталась шить, щурясь, но быстро уставала, путала нитку и с трудом орудовала иголкой. Наконец откладывала ткань в сторону, прижималась лбом к стене и сидела в тишине, погруженная в раздумья, либо закрыв глаза, либо глядя куда-то в пустоту. Порой она даже меня не замечала.

Как-то раз я вернулась домой и застала маму в кресле. На коленях у нее лежало шитье. Безразличная и далекая, мама сама на себя была не похожа. Со мной она даже не поздоровалась.

– Мама, ты как? Болит голова? – спросила я.

Ответа не последовало.

– Мама, голова болит?

Снова тишина.

– Мама?

– Ясное дело, болит! Каждый день болит! Не задавай мне тупых вопросов! – закричала она.

Я оторопело отшатнулась – так со мной мама еще не разговаривала.

– Прости. – Она виновато вздохнула. – Зря я на тебя сорвалась. Да, голова болит, но не сильнее, чем обычно. Таблетки боль снимают, а вот зрение еще хуже становится. – Мама улыбнулась, но улыбка вышла жалкая. – Я сегодня немножко поработала, – сказала она. – Вот воротничок вышила. Что скажешь? Хорошо получилось?

Я посмотрела на воротничок, и меня охватила острая жалость. Вышивка никуда не годилась – стежки лежали как попало, и мама явно исколола себе пальцы, потому что на ткани краснели пятнышки крови.

– Давай я доделаю, – предложила я, стараясь говорить как можно мягче. – Самые заковыристые кусочки.

Но мама меня раскусила.

– Грациэлла, давай честно. Там ужас, да?

– Да, мама, все довольно скверно.

От безысходности мама закричала и отшвырнула в сторону корзинку с нитками и иголками. Катушки и булавки отскочили от стены и шрапнелью разлетелись по кухне. Я втянула голову в плечи.

– Мама, да это ерунда, перестань, я сделаю!

Мама закрыла лицо руками и заплакала.

– Нет бы еще что-нибудь, – всхлипывала она, – так ведь именно глаза! Какой от меня будет толк? Я теперь обуза, лишний рот. Лучше б у меня ноги отрезали, чем глаза отняли.

– Мама, давай еще раз сходим к врачу и посоветуемся. А если он не поможет, найдем другого. Может, есть такие лекарства, которые и боль снимают, и на зрение не влияют.

Не обращая на меня внимания, мама раскачивалась взад-вперед и причитала:

– Я ослепла. Ослепла, и зрение уже не вернуть. – Ее слова заглушили рыдания.

Я обняла ее, чувствуя всем телом, как она всхлипывает. На моей памяти мама плакала всего дважды: в первый раз – когда убили Эрнесто, а во второй – после смерти папы, но сегодня все было иначе. Сейчас она оплакивала не других, а саму себя. В ее голосе я слышала отчаянье, уныние и страх. Наконец мама затихла и вытерла слезы фартуком, но плечи у нее все еще подрагивали.

– Грациэлла, я сегодня не взяла заказ, впервые в жизни. Галантерейщик из Кремоны принес мне постельное белье, а я ему сказала, что не возьмусь. Я еще ни разу от работы не отказывалась, даже самой черной. Ужасное чувство. Что мне теперь делать? Как мне нас прокормить, если я работать не смогу?

– Мама, я за тебя поработаю. Сделаю все, что в моих силах. А ты отдыхай. И помни, что наверняка есть лекарство, которое тебе поможет.

Мама прижалась ко мне лицом и крепко обняла.

– Хорошая ты девочка, – проговорила она. – Золото, а не девочка. Но не стану я просить, чтобы ты за меня работала. Учеба важнее.

Я что было сил старалась помочь. По вечерам, после занятий, я сидела над мамиными заказами до тех пор, пока глаза не начинали слезиться от усталости, и я боялась, что в один прекрасный день мое собственное зрение тоже даст сбой. К тому же мама вышивала намного искуснее, и хотя у меня получалось неплохо, времени на это уходило намного больше, чем потребовалось бы ей. По субботам я стала подрабатывать у синьоры Грасси.

На домашние задания времени у меня не хватало, и впервые с начала учебы я стала отставать. Совсем скоро все наши доходы свелись к моей скромной выручке за вышивку и небольшому жалованью, которое платила мне синьора Грасси. Чтобы заработать чуть больше, я стала прогуливать занятия в училище, порой по нескольку дней подряд.

– Давай поживем на мои сбережения? – предложила мама.

Я заглянула в коробочку, спрятанную под раковиной, и обнаружила там почти пятнадцать тысяч лир, но быстро поняла, что надолго их не хватит, учитывая скорое наступление зимы, насущную необходимость покупать дрова и оплачивать счета. Мои собственные сбережения, лежавшие в коробке из-под печенья, мы уже потратили.

Мама стала забывчивой, и это меня тревожило. Нередко мне приходилось напоминать ей, какой сегодня день недели. Даже несложные домашние дела теперь давались ей с трудом. Два вечера подряд у нее выкипал суп, и к тому же мама обожглась, неудачно сунув пальцы в печку. Я упрашивала ее сходить к врачу, но мама находила новые и новые отговорки.

– Он опять посоветует давать глазам отдых, – говорила она. – Или пропишет мне то же лекарство, что и твоему папе. Я к этой дряни и не притронусь. Твой отец от нее был сам не свой – мне такое и даром не надо!

Моя храбрая, никогда не унывающая мама боялась – и ее страх и ранимость пугали меня.

Однажды в конце декабря, в четверг, вернувшись домой из училища, я обнаружила маму на полу в кухне. Она была в сознании, но мысли у нее путались. Рядом валялись ее очки, они разбились при падении.

Поззетти срочно повез нас в больницу. По дороге мама плакала, стонала и хваталась за голову, когда грузовик подскакивал на кочках. Ее тошнило, и мы дважды останавливались.

Как только мы добрались до больницы, маму положили на каталку и увезли. Поззетти остался со мной в приемной. Ждать пришлось два часа. Наконец к нам вышел доктор.

– Синьоре Понти придется остаться в больнице, – сказал он. – Она испытывает сильные боли, и мы можем их облегчить.

– Вы не знаете, что с ней? – спросила я. – Врач в Маццоло сказал, что у нее мигрени и перенапряжение глаз.

Доктор на секунду задумался, а затем сказал:

– Я бы с этим диагнозом не согласился, но ответить вам смогу не раньше, чем увижу результаты анализов. Возвращайтесь домой, синьорина. Мы за вашей мамой присмотрим.

– А можно мне с ней увидеться?

– Она сейчас спит. Мы дали ей снотворное. Но если хотите…

Мама лежала в такой позе, что на одно жуткое мгновение я вспомнила отца в гробу, но, судя по всему, она мирно спала. На скуле, которой она ударилась об пол, темнел лиловый синяк. Увидев маму, я вздрогнула. После смерти отца меня мучил дикий страх, что нечто ужасное случится и с ней, и теперь эта тревога вернулась – но уже не без причины. Тяжесть на душе, надолго покинувшая меня, снова дала о себе знать.

Дзиа Мина и Ада Поззетти ждали новостей о маме. Я пересказала то немногое, что знала сама, и тетка издала страдальческий вопль.

– Она умирает, а ведь это я виновата! – кричала она. – Я проклята!

Ада Поззетти положила ей руку на локоть.

– Мина, не спеши с выводами, – успокаивающе проговорила она. – Пока врачи ничего конкретного не сказали, нам остается просто молиться о здоровье Терезы. Медицина в последнее время на месте не стоит. Сейчас почти все лечат.

Я вернулась к нам во флигель, заперла дверь и закрыла ставни. Мне впервые предстояло ночевать в «Парадизо» одной.

На следующий день в больницу со мной поехала тетя. Она встала в изножье маминой койки и начала тихо молиться. Я же села возле мамы и взяла ее за руку. Ей дали сильнодействующие препараты, поэтому она не замечала нашего присутствия. Всю дорогу до дома дзиа Мина сокрушалась, что мама заболела из-за семейного проклятья.

Несколько дней подряд у мамы брали самые разные анализы. Спустя ровно неделю после ее госпитализации врач с серьезным видом пригласил меня к себе в кабинет. Он сообщил, что пришли результаты обследований и что у мамы в мозгу обнаружили опухоль.

Я тут же вспомнила Аду Поззетти с ее утверждением, что современная медицина способна вылечить почти все.

– Как ей можно помочь? Какое существует лечение? – спросила я.

– Боюсь, такие заболевания мало излечимы.

– Но ведь что-то наверняка можно сделать? – Я знала, что в голосе у меня звенит отчаяние.

– Некоторые врачи пытаются победить опухоли при помощи радиотерапии, однако это редко приводит к положительным результатам. Радиотерапия – метод очень мощный, она действительно убивает злокачественную ткань, но одновременно уничтожает и здоровую. Мозг – субстанция нежная, его очень легко повредить, и на этой стадии болезни…

– А операцию нельзя сделать?

Доктор сцепил руки и печально сказал:

– Можно, и в отдельных случаях операция бывает успешной в том смысле, что помогает немного продлить жизнь. Тем не менее порой такое вмешательство лишь оборачивается дополнительными осложнениями или ухудшает картину заболевания. Мозг – орган сложный, и мы только начинаем понимать, как он устроен. Мне очень жаль, синьорина, но для подобных манипуляций у нас недостаточно хорошее оборудование. В Риме и Милане есть больницы, где иногда проводят такого рода операции. И все же вы должны помнить, что это скорее экспериментальный метод.

– Но он существует. Можно хотя бы попытаться.

Во взгляде доктора угадывались доброта и терпение.

– Я обсудил эту возможность с вашей мамой, – мягко произнес он, наклонившись ко мне, – и она весьма однозначно отказалась от хирургических вмешательств и других манипуляций, за исключением обезболивания.

– Но она же не в том состоянии, чтобы принимать подобные решения?

– Я понимаю, как вам нелегко. Мне хотелось бы сотворить для вас чудо, но это не в моих силах. И давать вам ложную надежду я тоже не имею права.

– Если бы я привела ее раньше, вы бы ее вылечили? – спросила я.

Врач покачал головой:

– Нет. У вашей матери агрессивный рак в терминальной стадии. Что бы вы ни сделали, в какой бы момент ни пришли, это ничего не изменило бы.

– Но хоть чем-то вы ей поможете?

– Мы можем исполнить волю вашей мамы. До недавнего времени она испытывала сильнейшие мучения, однако здесь она будет получать лекарства, благодаря которым боль сделается вполне терпимой. Это само по себе безмерно облегчит ей жизнь.

Тем вечером я возвращалась домой в таком оцепенении, что, добравшись до «Парадизо», уже не помнила, как ехала на автобусе и поезде. Когда я сообщила печальное известие тетке, та сказала:

– Твоя мама знала, что умирает. Она уже несколько месяцев чувствовала приближение смерти.

– Как это?

– Я повидала достаточно смертей и понимаю, когда человек не жилец. Вот и твоя мама почувствовала, что ей недолго осталось.

– Она так сказала?

– Ей и говорить было незачем. Я знала, что она обо всем догадалась. Я же видела, как она готовится к концу.

Маму постоянно мучили приступы, и она стремительно угасала. Она и прежде отличалась худобой, а сейчас всего за неделю-другую превратилась в тень. С каждой нашей встречей мама таяла все сильнее. Кожа у нее пожелтела, как старая бумага. Чаще всего мама не замечала, что я рядом, из-за действия обезболивающих препаратов, и все же время от времени она приходила в себя и даже могла немного поболтать. Она знала, что умирает, и с удивительным спокойствием смирилась со своей судьбой. В один из редких проблесков сознания мама сказала:

– Прости, что перекладываю на твои плечи столько ответственности. Обещай, что присмотришь за тетей, Грациэлла. С ней порой непросто, но я верю, что ты справишься. Может, оно и хорошо, что все так сложилось. Я рада, что эта штука убьет меня быстро. Лучше уж прожить короткую жизнь и приносить людям пользу, чем ослепнуть и стать обузой для родных.

Я сидела к ней почти вплотную, но знала, что она едва ли способна меня увидеть.

– Я все подготовила, – сказала она. – Как смогла. Обошла всех должников. Деньги в коробке со сбережениями.

Я заглянула в коробку под раковиной в надежде найти там пятнадцать тысяч лир, но та оказалась пустой. Я искала повсюду – в ящиках, в маминой сумочке, под матрасом, но ничего не нашла.

– Дзиа Мина, как думаешь, куда мама деньги могла спрятать? Перед больницей у нее в коробке пятнадцать тысяч лир лежало, а сейчас они куда-то подевались.

Тетя просто посоветовала еще раз проверить там, где я уже искала. Потратить все деньги мама никак не могла, а обокрасть нас вряд ли бы кто-то успел. В поисках маминых сбережений я перевернула весь дом, даже в печь для пиццы заглянула, но и там ничего не было. Когда к маме ненадолго вернулся разум и я спросила ее про деньги, она ответила:

– Я их в коробку положила.

Дзиа Мина заказала для мамы несколько молебнов за здравие и очень рассердилась, когда я отказалась их посещать. Молитвы вообще казались мне делом бесполезным: сколько ни молись, маму уже не вылечить. Тетка ездила со мной в больницу всего раз в неделю, вечно жалуясь, что ей невыносимо смотреть, как мама умирает. В больнице дзиа Мина, стоя в изножье кровати, бормотала молитвы и беспрестанно стенала, что потеряла всех близких. О маме она говорила так, словно та уже умерла.

– Это я должна была оказаться на этой койке, а не она, – причитала тетка. – Твоя мама ничем не заслужила такой участи. Будь это в моих силах, я бы прямо сейчас поменялась с ней местами.

После Рождества я окончательно забросила занятия, и не только потому, что переживания мешали мне учиться. Мне пришлось самой зарабатывать на жизнь. Узнав, что мама серьезно больна, галантерейщик из Кремоны перестал привозить заказы. Я предложила ему свою кандидатуру, однако он отказался, заявив, что его клиенты готовы довериться только опытной вышивальщице. Я пожалела, что у меня нет под рукой свадебных простыней Джанфранческо, уж тогда бы я доказала, на что способна.

Синьора Грасси, любезно войдя в мое положение, предложила мне полную ставку в ателье, пускай и низкооплачиваемую. Впрочем, я была готова работать за любые деньги – все лучше, чем ничего, – поэтому с благодарностью согласилась. Внезапно я столкнулась с необходимостью не только зарабатывать себе на хлеб, но и оплачивать дорожные расходы. Путь до больницы был неблизкий – сперва на автобусе до вокзала в Маццоло, а оттуда на поезде до Кремоны, где я садилась на второй автобус, а потом бежала к маме. Проведя у нее около часа, я отправлялась обратно, вот только к тому времени, когда поезд прибывал в Маццоло, автобусы до Пьеве-Санта-Клары уже не ходили, и мне приходилось идти четыре километра пешком.

В дороге у меня появлялось время на размышления. Папа умер неожиданно, и теперь у меня не получалось решить, что хуже – потрясение от внезапной утраты или тягостное ожидание утраты неминуемой. Меня мучила горькая преждевременная скорбь, и я постоянно гадала, как повернется моя жизнь без мамы. Перспектива окончить училище представлялась мне невозможной, а значит, три года занятий прошли впустую.

Иногда, сидя возле мамы, глядя, как поднимается и опускается ее грудь, и вслушиваясь в ее тяжелое дыхание, я напоминала себе, кто передо мной. Эта крошечная, истощенная седая женщина ничем не походила на маму, разве что на ее бледную тень. Еще сильнее удручало меня то, что жизнь в ней, противнице любых технологий и механизмов, поддерживают насосы, а тело подключено к мониторам.

По вечерам дома меня ждала гнетущая пустота, и от мысли, что я совсем потеряю маму, мне делалось настолько невыносимо, что я представляла, будто она не умирает в больнице, а просто куда-то отлучилась. Она уехала к родственникам, думала я. Скоро вернется.

Иногда я пыталась убедить себя, что произошло какое-то ужасное недоразумение. Если один врач заверял, что у мамы обычная мигрень, другой вполне способен ошибиться насчет опухоли. Но мама так и не вернулась. Ее болезнь оказалась настоящей.

Сидя по вечерам в пустом флигеле, я мучилась не меньше, чем когда навещала маму в больнице или возвращалась оттуда на поезде. С наступлением зимы дни стали короче, а долгая дорога от вокзала казалась еще длиннее. Зима выдалась менее туманная, чем в прежние годы, но ночи стояли темные и очень холодные. Я приходила домой совсем поздно, замерзшая и усталая. Тетка предлагала мне перебраться к ней в свободную комнату, но вечные разговоры дзии Мины о смерти и утратах испортили бы мне настроение еще сильнее.

К апрелю сделалось ясно, что маме осталось недолго, и меня охватил новый страх: вдруг я не застану ее последние минуты? Я не хотела, чтобы она умирала в одиночестве или чтобы за руку ее держали медсестра или врач. Я надеялась, что смогу оказаться рядом. Вот только сидеть возле ее койки круглые сутки у меня не получилось бы.

Каждый раз, когда я оставляла маму одну в палате, сердце сжималось от ужасного страха: а что, если живой я больше ее не увижу?

В один из вечеров я вышла из поезда в особенно мрачном настроении. С утра я ничего не ела. Мне пришлось решать, потратить последние несколько лир на еду или на проезд, и я выбрала последнее.

Это дежурство возле маминой койки оказалось особенно мучительным. Во время последнего приступа она потеряла два передних зуба. Я сидела рядом и смотрела, как она спит, приоткрыв рот. Она настолько осунулась, что под впалыми щеками угадывались контуры челюстей.

Вокзал освещался еле-еле, и я разглядела, что на скамейке сидит мужчина, только благодаря тусклому огоньку сигареты. Опустив голову и погрузившись в раздумья, я прошла мимо и остановилась, только когда услышала собственное имя. Тогда я обернулась и пригляделась.

– Джино? Ты что тут делаешь?

Он выбросил сигарету и подошел к фонарю.

– Я подумал, ты мой телефон потеряла, раз от тебя ни слуху ни духу. Я-то тебе много раз звонил, но никто даже трубку не брал. Вчера я наконец поговорил с твоей тетей и предупредил, что приеду. Она тебе не передала?

– Нет.

– Она мне рассказала про твою маму. Как она сейчас?

– Тяжело болеет. Ее уже не вылечить.

– Твоя тетя говорит, ты каждый вечер одна с вокзала идешь.

– Не каждый. Через день.

– От станции до твоего дома далеко, да и темно там. Это опасно.

– У меня выбора нет.

– Сегодня есть, – сказал он.

Мотоцикл стоял на парковке у вокзала, и вокруг него собрались мальчишки. Джино прогнал их, я уселась сзади, обхватила его за талию, и он подвез меня до дома. Во флигеле стоял страшный холод. Я экономила дрова и всю неделю не топила печь, поэтому спала в папиных носках, укрывшись целым ворохом одеял.

– Странно, что ты тут вообще до смерти не замерзла, – поежился Джино.

– Я просто пальто не снимаю, – устало ответила я.

– Я с голоду умираю, поесть сегодня не успел. У тебя найдется чем перекусить?

– Могу рис сварить, – предложила я. Ничего другого у меня все равно не осталось. – Но сперва схожу к тете – попрошу масла и овощей.

– Серьезно? Ты всегда так ужинаешь?

– Еще могу суп сделать.

Джино на секунду задумался, а потом скривился:

– Ненавижу суп. Давай в тратторию в деревне съездим.

– Мне денег не хватит, – сказала я. В кошельке у меня оставалось двадцать лир.

– Я угощаю. Я весь день в дороге был, хочу хорошенько поужинать.

Тепло и запахи еды в траттории сразу меня приободрили. Я была признательна Джино за угощение, компанию и заботу, которой он окружил меня. Так хорошо, как в конце ужина, я уже давно себя не чувствовала.

Когда мы снова вышли на холод, Джино повернулся ко мне и сказал:

– Я часто о тебе думал. Вообще-то каждый день. Ты у меня с прошлого лета в голове засела. – Он схватил меня за руки. – Я по тебе с ума схожу, вот что. Давай встречаться? Станешь моей девушкой, по-настоящему? А я официально твоим парнем буду.

Он притянул меня к себе и попытался поцеловать, но я отстранилась. За заботу я, конечно, была благодарна, но крутить романы у меня настроения не было. Кажется, Джино меня понял. Когда мы вернулись в «Парадизо», он отправился спать в свободную комнату к дзии Мине.

Наутро Джино поехал со мной в больницу. Вид моей мамы явно его потряс. Несмотря на пугающую худобу – казалось, что кости вот-вот прорвут кожу, – чувствовала она себя в этот день на удивление бодро.

– У вашей мамы скверная ночка выдалась, – сказала сиделка, – поэтому врач поменял лекарство. Сейчас приступ прошел, но она не в себе. Постоянно говорит, что к ней скоро придет муж.

– Мой отец умер много лет назад, – сказала я.

– Знаю, – кивнула сиделка.

Мама была вне себя от радости. Волосы у нее спутанными прядями рассыпались по плечам. Обычно сиделки старательно расчесывали ее волосы и собирали в пучок, но сегодня мама вытащила все шпильки, и теперь они валялись на простыне.

– Скоро меня твой папа навестит! – воскликнула она. – Вот здорово, да? Он на поезде приедет!

Возражать я не стала – зачем? Пользы это никому бы не принесло. Мама сияла от радости и хлопала в ладоши. Когда она всплескивала руками, ее обручальное кольцо свободно болталось на пальце.

Немного погодя мама откинулась на подушку и уснула со счастливой улыбкой на губах.

Из палаты Джино вышел в ужасе.

– Врачи не говорили, сколько твоей маме осталось? – спросил он, зажигая сигарету.

– Они точно не знают. Но она почти не ест, и от этого ей еще хуже.

– Если бы у меня мать умерла, я бы и сам от горя умер. – Он всхлипнул, и я обняла его, чувствуя, как чужие слезы капают мне на шею.

На следующее утро Джино встал очень рано. Перед тем как уехать, он снова предложил мне встречаться, и я неуверенно ответила, что сейчас время неподходящее. Я была признательна, что он приехал навестить меня, и не хотела ранить его чувства, однако встречаться с ним тоже не горела желанием.

Впрочем, без него мне стало совсем одиноко, поэтому, вернувшись с работы, я растопила печь и поужинала: и одиночества, и холода я бы не вынесла.

Когда я снова приехала к маме, она молчала и еще сильнее осунулась. Всего за двадцать четыре часа она очень сдала. Казалось, она того и гляди утонет в подложенных под спину подушках.

Сперва мама не поняла, что я пришла. Лекарства так ее одурманили, что она с трудом приподняла голову и неуверенно прищурилась. Заговорить ей удалось не сразу, и я едва разбирала, что она хочет сказать.

– Грациэлла?

– Да, мамочка, это я.

Я взяла ее за руку. Мама едва заметно кивнула. Губы у нее дрогнули.

– Мама, ты пить хочешь? – Я потянулась к кувшину на тумбочке. Тут же на блюдце лежала губка. Я окунула ее в кувшин и поднесла к маминым губам. Она приоткрыла рот и слабо зачмокала.

Я сидела рядом и гладила маму по плечу, и тут она раздраженно вздохнула и довольно внятно проговорила:

– Пообещай, что закончишь училище. Сбережения у тебя есть. Не особо много, но если тратить с умом, то хватит.

Я сказала, чтобы она не волновалась, и тихо сжала ее руку. Мама расстроенно фыркнула и кивнула на кувшин. Я снова дала ей губку. На этот раз мама пила с жадностью, ее впалые щеки дрожали. Все, что вытекло на подбородок, я вытерла носовым платком.

– Ты хорошая девочка, – прошептала она совсем тихо, не громче вздоха. – Ты со всем справишься, я точно знаю. Все будет хорошо.

Сказав это, мама дернула головой, после чего откинулась на подушки и, тихо посапывая, задремала.

Стали ли эти слова для моей матери последними, не знаю, но я от нее больше ничего не услышала. В ту ночь мама заснула и больше не проснулась. Ей было всего сорок два года.