Из-за механизации и дешевых импортных продуктов земледельцы начали терять рабочие места. Сельская Италия переживала существенные и необратимые изменения. Крупные кооперативы поглощали мелкие фермы. Небольшие земельные владения переставали кормить своих хозяев. Работы в деревнях не хватало, и молодежь, отчаявшись найти, куда бы устроиться, переезжала в промышленные поселки и города на севере страны. Особенно это касалось мужчин.

Многие деревни совсем опустели, – их называли призраками, – но, к счастью, Пьеве-Санта-Клару эта участь не постигла. Хотя отток молодежи коснулся и нас, деревня уцелела благодаря близости к железной дороге: люди, работающие в Кремоне, с удовольствием переезжали к нам, чтобы поменьше платить за жилье. С появлением дизельных поездов дорога от вокзала в Маццоло до Кремоны стала занимать менее получаса.

Переселенцев не устраивали ветхие деревенские дома без удобств, с щелями в окнах и вечной сыростью. Многие старые здания разрушили, чтобы построить на их месте современное жилье, а от Северной дороги протянулось несколько новых улиц.

Синьора Грасси жила в новом квартале на полпути от «Парадизо» до деревни, на недавно построенной вилле с центральным отоплением и двумя ванными комнатами. В одной из них имелась душевая кабинка – такого я еще не видала. На первом этаже располагался гараж, а над ним – жилые помещения. Вместо традиционных ставень на окнах у синьоры висели жалюзи. Вокруг виллы она разбила модный садик с газоном, розами и кактусами. Узнав об этом, моя тетя фыркнула и заявила, что сажать в саду несъедобные растения – баловство.

Я волновалась. Тревожило меня не только то, что я впервые иду на работу, но и то, что помогать мне предстояло именно синьоре Грасси, шумной, несдержанной, с громким прокуренным голосом. К женщинам она обращалась «милочка».

В первое утро она встретила меня в оранжевой блузке из креп-жоржета. Под прозрачной тканью виднелся бюстгальтер. Три верхние пуговицы она оставила расстегнутыми, так откровенно обнажив пышную грудь, что многие явно сочли бы это неприличным.

– Проходи, милочка, – пригласила синьора Грасси. – Не бойся, я не кусаюсь.

Ателье она оборудовала в просторном светлом помещении рядом с гаражом. Два огромных, от пола до потолка, окна выходили в сад, впуская столько света, что казалось, будто ты по-прежнему на улице.

Мое внимание тотчас же привлекли плакаты и фотографии на стенах. На снимках были образы с модных показов. Синьора Грасси сказала, что все работы ее. Как выяснилось, она научилась своему ремеслу у знаменитого миланского модельера. По ее словам, в лучшие годы она шила и перешивала одежду для самых известных заказчиков. Синьора Грасси пообещала, что в награду за усердие она и меня может одеть по последнему слову моды, – эта перспектива привела меня в восторг.

В центре ателье стоял длинный стол для раскроя одежды. Одну стену полностью занимали полки, заваленные самыми чудесными тканями, коробками пуговиц и связками застежек-молний. В углу стояли три манекена, и на каждом красовались платья разной степени готовности. Для манекенов синьора Грасси сделала специальные накладки, чтобы воссоздать фигуры заказчиц.

Первым делом она проверила, хорошо ли я шью вручную. Хотя большая часть моей жизни прошла с ниткой и иголкой в руках, из-за волнения пальцы не слушались. Я так боялась допустить ошибку, что на каждый ряд стежков у меня ушло куда больше времени, чем обычно. Когда я наконец показала шитье синьоре Грасси, та осталась довольна.

– Чуть медленно, милочка, – отметила она, – но работаешь ты аккуратно, стежки ровные и красивые.

Моя чистоплотность ее тоже порадовала – синьора Грасси, прямо как мама, была помешана на чистоте.

– Всегда мой руки, перед тем как садиться за шитье. Ткань все равно что губка для запахов. Особенно для скверных.

Выкурив в саду сигарету, синьора Грасси дважды мыла руки особым мылом с ароматом пармских фиалок.

– А ногти, милочка, подпиливай покороче, но не совсем под корень. Длина должна быть достаточной, чтобы ты могла подцепить неудачный стежок.

Швейных машин в ателье было две – традиционная ножная и электрическая, большая и современная. Сперва синьора Грасси показала мне, как шить на ножной машинке. Процесс оказался непростым, зато меня приятно удивило, что можно строчить сразу двумя нитками разных цветов.

– Ты, милочка, проверь, что обе ноги стоят на педали, и дави пятками. Если будешь давить носками, однажды проснешься с икрами, как у футболиста Карапеллезе.

Несколько дней я практиковалась – сшивала на ножной машинке лоскутки и обрывки ткани и училась делать разные виды стежков. Скорость шитья меня поражала. С оторочкой и окантовкой, делом муторным и долгим для того, кто шьет вручную, машинка справлялась за минуты, причем получалось так же аккуратно.

Разобравшись с азами шитья на ножной машинке, я стала осваивать электрическую. Она оказалась совершенно не похожей на ножную и такой сложной, что я растерялась: там тебе и кнопки для натяжения нитки, и переключатели, и мотальные устройства, и челноки. Нитки тянулись к подвешенным сверху катушкам. Едва я легко касалась ногой педали, как машинка принималась строчить с невообразимой скоростью. Игла так быстро скакала вверх-вниз, что превращалась в размытое пятно. Если я ошибалась, нитка ужасно запутывалась, а ткань стягивалась. Я вечно боялась прострочить себе пальцы, хотя иголку и лапку отделяла от руки перегородка. Чтобы вставить новую шпульку, требовалось вытащить челнок, и державшие его тугие пружины имели обыкновение резко отскакивать и кусать меня за пальцы. Синьора Грасси каждый раз надо мной смеялась.

Работать за электрической машинкой было жарко. Горячий воздух из мотора обдувал мне лицо, и я, боясь закапать ткань по´том, прерывалась, чтобы вытереть лоб.

Синьора Грасси спрашивала с меня строго, но ученицей я была послушной и к тому же привыкла к маминой требовательности, поэтому к манере обучения быстро приноровилась.

Поначалу меня посадили шить чехлы из хлопка, ими защищали одежду от пыли. Синьора Грасси сказала, что на плотной ткани учиться проще. Результат ей понравился, и все же она велела мне работать побыстрее.

Убедившись, что мне можно доверить швейную машинку и что я способна сострочить приличный чехол менее чем за десять минут, она позволила мне работать с одеждой. От меня не требовали ничего сложнее оторочки и прямых швов, но с каждой вещью необходимо было управиться за определенный срок, довольно короткий. Впрочем, как утверждала синьора Грасси, в те дни, когда училась она сама, времени ей давали еще меньше.

Поток заказчиц не иссякал. Синьора Грасси заработала себе безупречную репутацию, и к ней приезжали издалека. Не скупясь на почти неприкрытую лесть, синьора осыпала каждую заказчицу комплиментами – расхваливала ее изящные ножки, грациозные плечи и элегантную осанку и всегда предлагала лучшие способы подчеркнуть достоинства фигуры.

– Клиенткам, милочка, нужно почувствовать себя особенными, – говорила она. – Ни разу не встречала женщину, которая осталась бы равнодушна к комплиментам.

Одна особенно дородная заказчица очень переживала из-за своей полноты, но синьора Грасси расхваливала ее безупречную кожу и красивые глаза. Она сшила толстушке платье с поясом прямо под грудью, в самом тонком месте ее необъятной фигуры. Платье частично скрыло недостатки, но чуда не сотворило. Клиентка покрутилась перед зеркалом и покорно поблагодарила синьору Грасси, словно решив, что тут уж ничего не поделаешь, но для толстушек у той имелся специальный прием. Она ставила на голову женщине катушку ниток и просила встать прямо, чтобы катушка не свалилась, а потом говорила:

– Главное – осанка, милочка. Стоит только выпрямиться – и несколько килограммов сразу уходят.

Не сомневаюсь, что толстушка вышла из ателье, чувствуя себя куда более уверенно.

Лишь дождавшись, когда она уйдет, синьора Грасси повернулась ко мне, покачала головой и сказала:

– Тут одной осанкой делу не поможешь. Ей бы не перед зеркалом стоять, а поменьше за обеденным столом сидеть.

Сперва я не знала, полагается ли мне смеяться над такими комментариями, но синьора Грасси ими так и сыпала. Каждой клиентке полагались примерка, подгонка и порция лести, но когда дверь закрывалась, синьора выносила честный вердикт, называя физические недостатки проблемами.

Разумеется, к нам приходило немало женщин без единого изъяна, они тоже хотели сшить себе что-нибудь новенькое или переделать старое. С такими заказчицами синьора носилась как с писаной торбой, окружала их особой заботой и называла лучшей рекламой ее ателье.

У синьоры Грасси всегда работало радио. Дома у нас приемника не было, поэтому я слабо представляла себе все многообразие чудесной современной музыки. Я полюбила веселый голос Ренато Карозоне, певшего сатирические куплеты на неаполитанском. Синьора Грасси жаловалась, что ни слова не понимает, а вот я, сама того не зная, в свое время научилась неаполитанскому от Сальваторе и теперь переводила для нее тексты.

Даже по дороге домой я то и дело ловила себя на том, что напеваю эти прилипчивые мелодии себе под нос. Я предложила маме тоже обзавестись радиоприемником – мне казалось, песни должны ее порадовать. Но мама сказала, что ей лучше работается в тишине, музыка ее только отвлекает. Не нашла я понимания и у тетки. Иногда она ходила к дону Амброджио слушать проповеди Папы на пару с Иммаколатой, но современную музыку считала слишком шумной и безнравственной.

Синьора Грасси с любопытством расспрашивала меня о Джанфранческо. Я тосковала по нему, но так погрузилась в работу и так полюбила ее, что переживать мне было некогда. Мы переписывались. Джанфранческо, похоже, был постоянно занят, в летней школе ему нравилось, и он по мне тоже явно не убивался. Он рассказывал, как ездит на лошади и плавает на каноэ, поэтому для меня все это больше смахивало не на школу, а на летний лагерь.

– Я недавно перешивала платья матери твоего парня, – сказала синьора Грасси. – Бедняжка очень похудела после смерти мужа. Он так рано умер – настоящая трагедия. По-моему, тут ей подходящего мужчину не найти, даже с ее внешностью. А ведь она настоящая красавица. Очень похожа на Софи Лорен, правда? Такие же большие глаза, полные губы… А ты какая умница – взяла и охомутала ее красавчика-сына! Если удачно разыграешь карты, милочка, быть тебе хозяйкой виллы Маркезини.

Детьми синьора Грасси так и не обзавелась. В родной семье она была вторым ребенком из восьми и, по ее словам, достаточно насмотрелась на младенцев, чтобы решить, что обойдется без своих. Вместо этого она полностью посвятила себя карьере и вышла замуж лишь в тридцать четыре года, то есть, по меркам тех времен, древней старухой.

– Как по-твоему, сколько мне лет, милочка? – спросила она однажды, запустив пальцы в осветленные локоны.

– Не знаю, синьора. Сорок?

– Ого! – с восторгом воскликнула синьора Грасси. – Ну-ка, повтори! Скажи, что я выгляжу на сорок! – Она приосанилась, выпятила грудь и заговорщицки прошептала: – На самом деле в этом году мне исполнится сорок девять.

Мой случайный комплимент так польстил ей, что она подарила мне кое-что из собственной одежды, сшитой много лет назад и давно переставшей ей подходить. Я невероятно обрадовалась, на мгновение у меня даже голова закружилась, точно я вот-вот собиралась упасть в обморок от счастья. На раскроечном столе передо мной лежали чудесные платья самых потрясающих расцветок. Синьора Грасси разрешила перешивать ее старые наряды как мне заблагорассудится, потому что давно оставила надежду снова в них влезть. По ее словам, единственным преимуществом продуктовых карточек военных лет было то, что они не давали ей растолстеть. Сейчас, в эпоху изобилия, дела обстояли иначе.

– За твою фигуру, Грациэлла, я бы все отдала, – вздохнула она. – Наслаждайся, пока молодая, милочка. Ты лучшая реклама моего ателье. Вот как мы поступим: давай-ка ты поучишься на этих платьях, так мне не придется переживать, что ты испортишь одежду моих заказчиц, когда начнешь с ними работать. Допустишь ошибку – тебе же хуже. А я подскажу, как что перешить.

Этот прекрасный метод обучения себя оправдал, и мои навыки шитья стремительно улучшились. За пару недель я освоила множество техник, и у меня появился отличный гардероб. Моя старая одежда, бесформенная и старомодная, навсегда осталась в прошлом.

Больше всего я полюбила новое бирюзовое платье, полосатое, с короткими рукавами-фонариками и вырезом капелькой. Я носила его с нижней юбкой, благодаря чему оно выглядело более пышным. Мама боялась, что юбка попадет в спицы велосипеда, поэтому, надев это платье, я ходила на работу и с работы пешком. Впрочем, с моей стороны это была ничтожная жертва.

Я предлагала маме сшить одежду и для нее, но в ответ слышала, что ей вещей и так хватает. Из моих новых нарядов ей нравились далеко не все, некоторые мама считала чересчур броскими и вызывающими. Юбки она мне разрешала носить не короче двух сантиметров ниже колена. Что же до горловины, то любые глубокие вырезы или чересчур открытые плечи строжайше запрещались.

Синьора Грасси объяснила мне, насколько правильно подобранное белье важно, чтобы одежда хорошо сидела.

– Нижнее белье, милочка, считай, что каркас, – говорила она, – на нем все и держится. А когда доживешь до моего возраста, без хорошего белья грудь разве что в трусы придется заправлять.

Синьора Грасси помогла мне сшить набивной бюстгальтер под названием «балконет» – точь-в-точь как на фотографии в журнале. Чашечки я скроила при помощи двух мисочек для пряностей. Бюст у меня в нем смотрелся прямо как у Джейн Мэнсфилд. Мама категорически запретила мне его носить.

Тем не менее я чувствовала себя первой модницей деревни. Другие девушки провожали меня завистливыми взглядами. Парни свистели, когда я проходила мимо. Сама я мечтала, как Джанфранческо увидит меня в новых нарядах. Ну а мама предупреждала, чтобы я не задирала нос.

Я была бы счастлива работать в обмен на одежду, однако синьора Грасси еще и платила мне. В такое везение даже верилось с трудом.

Мое жалованье составляло тысячу лир в неделю. Сумма казалась мне огромной – правда, потратить ее на пустые капризы у меня не вышло бы. Деньгами, которые я каждую неделю приносила домой, строго распоряжалась мама. Мне она позволяла оставить себе половину, пятьсот лир, а остальное складывала в жестянку из-под печенья. Жестянку мама хранила под умывальником вместе с собственной коробочкой для сбережений. Каждый раз, убирая туда деньги, она читала мне наставления о том, как важно научиться копить.

Впрочем, я много работала и не успевала распорядиться даже теми деньгами, которые мама оставляла мне. К тому же в Пьеве-Санта-Кларе потратить их все равно было не на что, разве что на бумагу, конверты и марки для переписки с Джанфранческо, да изредка на мороженое. В маленьком местном баре недавно появился холодильник, и время от времени я заходила после работы в деревню побаловать себя вафельным рожком.

Из собственных денег я отложила две тысячи лир, собираясь купить себе туфли на высоком каблуке, но мама мою идею не одобрила. Она заявила, что высокие каблуки – это непрактично, а приличные туфли для церкви у меня уже есть. Вторая пара явно будет лишней.

Разумеется, маме я не сказала, что туфли на каблуке мне нужны вовсе не для воскресных посещений церкви. В одном из журналов синьоры Грасси я увидела фотографию модели в чулках, туфлях на высоком каблуке и бюстгальтере, очень похожем на мой. Мне показалось, что такой наряд Джанфранческо оценит по достоинству.

Синьора Грасси благонравием не отличалась и часто вставляла сальные шуточки и сомнительные реплики, которые мама сочла бы непристойными, а тетка – возмутительными. Профессоресса Сольди их точно не одобрила бы, да и некоторые из моих правильных однокурсниц тоже возмутились бы.

Как-то раз к нам зашла особенно унылая особа – она попросила перешить юбку. Едва она ушла, как синьора Грасси цокнула языком и воскликнула:

– Ну какая бука! Знаешь, что ее спасет, Грациэлла? Ей бы покувыркаться с кем-нибудь в постели – вот что! Я-то сразу вижу, когда у женщины долго ничего не было.

Она запрокинула голову и рассмеялась. Отпустив пошлую шуточку, она всегда хохотала, кудахтая, как курица: мое смущение несказанно веселило ее.

– Если бы мой муженек не радовал меня раза два в неделю, а то и больше, я непременно завела бы молодого любовника, – добавила она озорным тоном. – С большими, сильными руками и непременно выносливого. И чтобы по мужской части у него там всего было побольше, ну ты меня поняла. Давай честно: женщины любят хорошую колбасу, а не скрюченные сосиски!

В газетах часто печатали статьи, посвященные «Отчетам Кинси», сенсационному исследованию сексуального поведения американцев. Его автора, доктора Альфреда Кинси, в Италии прозвали «Доктор Секс». Некоторые требовали, чтобы его работы вообще запретили переводить на итальянский, но люди более прогрессивные, наоборот, призывали их публиковать.

Я читала все, до чего удавалось добраться, собирая информацию по крупице, однако журналисты чаще посвящали материалы перепалкам между сторонниками и противниками исследований Кинси, чем собственно исследованиям.

Для меня секс оставался темой, полной противоречий и парадоксов. Ясно было одно: в Италии царят двойные стандарты, в обществе представления о морали совершенно иные, чем за закрытыми дверями. На людях все делали вид, что чтят нравственные устои, согласно которым о сексе говорить не разрешалось, а заниматься им следовало только в браке. В действительности дела обстояли иначе. Сексом занимались и до брака. Да и брак потом заключался далеко не всегда. Женатые и замужние заводили интрижки на стороне. А детям было все равно, когда рождаться – до свадьбы или после.

Секс играл большую роль и в рекламе, которую размещали в журналах и на уличных плакатах. Призывно усевшись на капоте новенькой машины, полураздетые красотки томно смотрели на покупателей, пробуждая у них желание купить мебельный лак, стиральную машинку и консервы. Даже церкви пришлось признать, что времена меняются. Папа Римский позволил семейным парам выбирать для секса «безопасные дни», оговорившись, впрочем, что поощряет не контрацепцию, а контроль рождаемости. Я совершенно не понимала, о чем речь.

Про метод «безопасных дней» я с интересом прочла несколько статей, но ни в одной из них толком не объяснялось, в чем он заключается, не говоря уже о том, как эти дни вычислить.

Поначалу мы с Джанфранческо писали друг дружке часто, каждые несколько дней, но лето шло, и письма от него приходили все реже. За последние три недели августа я не получила вообще ни одного письма, хотя сама отправила целых семь. Я торопилась домой с работы, надеясь найти в ящике письмо от Джанфранческо, но каждый раз меня ждало разочарование.

Каникулы подошли к концу, и я закончила работать у синьоры Грасси. Я много чему научилась, у меня появились прекрасные новые наряды, деньги в кошельке и сбережения в жестянке. Все бы хорошо, вот только Джанфранческо совсем пропал, и я переживала, что с ним что-то случилось.

Однажды я отважилась заглянуть в «Кашину Маркезини» – думала застать там Фиореллу. Уж ей-то полагается знать, когда Джанфранческо приедет. Каково же было мое изумление, когда она сказала, что вернулся он еще в начале месяца!

– По-моему, он в библиотеке. – Она вытерла руки о передник. – Пойду поищу его.

Я долго ждала на крыльце в полной растерянности. Наконец в дверях появился смущенный Джанфранческо. Я потянулась поцеловать его, но он отпрянул.

– Почему ты не сказал, что вернулся? – спросила я. – А я-то тебе в летнюю школу пишу и пишу.

Он провел рукой по волосам, опустил взгляд и сказал:

– Прости. Мне заниматься надо было.

Оправдание получилось жалкое и неубедительное, и мы оба это понимали.

– И когда ты собирался мне сказать?

Не поднимая глаз, он замялся.

– Понимаешь, Грациэлла… – он прикусил нижнюю губу, – у меня последний курс в лицее начинается. И мне надо подготовиться к очень сложным экзаменам, поэтому у меня просто не будет времени встречаться. А когда я все сдам, начну готовиться к вступительным в университет. Я собираюсь учиться в Риме – в области классических языков и литературы там самая сильная подготовка в Италии. Если я поступлю и запишусь на дополнительный курс по средневековой и готической литературе, то даже на летние каникулы не приеду. Не могу же я просить, чтобы ты подождала, пока я в университете отучусь. Я пробуду в Риме четыре или пять лет, а потом начну искать работу, и я еще не решил, когда вернусь насовсем. А там уже…

Слова и отговорки лились рекой, пока я его не перебила:

– Ты вообще о чем?

Он сглотнул и ответил:

– О том, что наши отношения пора оставить в прошлом. Как раньше, уже не получится.

Его слова оглушили меня, будто пощечины. Я стояла на крыльце и смотрела на него разинув рот.

– Можем остаться друзьями. Пожалуйста, прости. Я тебе напишу. – С этими словами он исчез за дверью.

Я кинулась к велосипеду, вскочила на него и вылетела на дорогу, что есть силы налегая на педали. Я неслась быстрее и быстрее, из-под колес летел гравий. Промчавшись по кипарисовой аллее, я миновала столбы, оставшиеся от старых ворот, и, даже не притормозив и не убедившись, что вокруг нет машин, вылетела на Северную дорогу. Но на повороте велосипед занесло, я упала, проехалась по асфальту и в конце концов свалилась вверх тормашками прямо в канаву.

Мое любимое бирюзовое платье порвалось. Я знала, что поранилась, но, не обращая на это внимания, снова села на велосипед и помчалась домой. Во рту появился привкус крови, глаза застилали слезы. Наконец, кое-как заехав во двор, я бросила велосипед, плюхнулась на крыльцо и разрыдалась. С подбородка на колени капала кровь.

– Господи, Грациэлла! Что случилось? – ахнула мама. – Ты с велосипеда упала?

Я кивнула и прищурилась, пытаясь сдержать слезы.

– Просто царапина, и все, – всхлипнула я и принялась стряхивать с локтя каменную крошку.

– Да нет, не просто! Дай-ка взгляну!

На подбородке у меня зияла рваная рана. Бедро и плечо пестрели синяками и царапинами. Я содрала оба локтя. Платье было испорчено навсегда. Я дрожала всем телом. Однако ни порванное платье, ни боль от ран и ушибов не шли ни в какое сравнение с теми страданиями, которые причинили мне слова Джанфранческо.

Мама принесла йод и пинцет и, сев передо мной на корточки, принялась обрабатывать раны и бережно вытаскивать застрявшие камешки.

– У тебя-то все заживет, – сказала она, – а вот платье уже не вернуть. Это с какой же скоростью ты ехала? Юбка, что ли, в спицы попала? Говорила я тебе не садиться в этом платье на велосипед!

На третий курс училища я пришла, сломленная горем. Все расспрашивали, что у меня с подбородком, и я отвечала, что упала с велосипеда, но о том, как так вышло, молчала. Мама отвела меня к врачу, и ждать, пока рану зашьют, оказалось еще больнее, чем падать. Шрам остался у меня на всю жизнь.

Я не оставляла надежду, что Джанфранческо передумает или, по крайней мере, напишет, как обещал, или хотя бы захочет встретиться со мной как с другом, однако он совершенно исчез.

Весь октябрь я писала ему длинное письмо – спрашивала, как так вышло, что наша многолетняя любовь и дружба вдруг сошли на нет. Не дождавшись ответа, я решила, что, возможно, в летней школе он влюбился в другую.

Несколько раз я заезжала в «Кашину Маркезини», но дом оказывался заперт. Я звонила и стучала в огромные двери, однако если внутри кто и был, то не отзывался. Фиорелла в конце лета вышла замуж и переехала, поэтому теперь помощи от нее ждать не приходилось.

В деревне о Джанфранческо знали одно: что он тут больше не живет, а слухи и пересуды, как это часто бывает, друг другу противоречили. Кто-то уверял, что Джанфранческо уже поступил в университет в Риме и уехал туда с матерью. Другие говорили, будто он устроился на государственную службу. Нет, возражал кто-то, Джанфранческо стал миссионером и отправился в Южную Африку. Я не сомневалась, что все это пустые домыслы, и была уверена лишь в одном: Джанфранческо с матерью уехали. Эти Маркезини будто испарились.

Пришел ноябрь с его непогодой и непроглядным туманом. По дороге к площади, где останавливался школьный автобус, я почти ничего не видела даже на расстоянии вытянутой руки и боялась, что из ниоткуда вылетит машина: свет фар едва пробивался сквозь хмарь. Однажды рано утром кто-то сбил человека, и тот три часа пролежал со сломанной ногой на обочине, пока его наконец не нашли. А еще был случай, когда грузовик перевернулся и упал в канал.

О Джанфранческо по-прежнему никто ничего не знал.

В декабре я прогуляла занятия в училище и доехала до Кремоны. Там я нашла Классический лицей и стала ждать у ворот в надежде увидеть Джанфранческо. Мне хотелось лишь одного – поговорить с ним, объясниться и окончательно попрощаться.

Близилось время обеда, прозвенел звонок, и из дверей высыпала толпа учеников. Я все высматривала Джанфранческо, но не увидела никого похожего. Тогда я подошла к группе парней, показавшихся мне подходящими по возрасту.

– Простите, – начала я, – я ищу Джанфранческо Маркезини.

Низенький прыщавый парнишка, казавшийся пучеглазым из-за толстых стекол очков, ответил:

– Он отчислился. Куда-то еще перевелся.

– А ты не знаешь куда?

Парень покачал головой:

– Не знаю, прости. Может, Гаудини скажет.

Он позвал Гаудини, тот отделился от другой группки учеников и подошел к нам. Его имя Джанфранческо как-то упоминал – это был тот самый сын врача, давший ему почитать медицинскую статью о репродуктивной системе человека.

– Я ищу Джанфранческо Маркезини, – повторила я.

– Тут его искать бесполезно, – сказал Гаудини, – он переехал в Милан к родственникам.

Это ничего не проясняло, но не успела я задать следующий вопрос, как Гаудини перебил меня:

– А ты Грациэлла?

– Да, – ответила я.

– Мы о тебе наслышаны, – ухмыльнулся он и крикнул друзьям: – Эй, давайте сюда! Это Грациэлла, девчонка Маркезини!

Парни окружили меня и принялись разглядывать, словно экспонат на выставке.

– У тебя есть его адрес? – спросила я, стараясь не замечать обступившую меня компанию.

– Не-а, – снова ухмыльнулся Гаудини. – Что, красотка, одиноко? Хочешь, я тебе свой дам?

Я смутилась, представив, что Джанфранческо мог про меня наговорить, и постаралась как можно быстрее выбраться из толпы, не обращая внимания на град комментариев. Кто-то ущипнул меня за задницу. Я и не ожидала, что друзья Джанфранческо окажутся такими хамами.

Приближалось Рождество, а мое разбитое сердце все никак не заживало, хотя с того дня, как меня бросили, прошло почти четыре месяца. В сочельник я снова дошла до «Кашины Маркезини». Здесь явно уже давно никто не появлялся. Единственные следы на заснеженной земле принадлежали мне же. Но я все-таки бросила в почтовый ящик открытку, где поздравляла Джанфранческо с Рождеством.

Последний раз Джанфранческо видели в апреле, прямо перед Пасхой: мимо синьоры Грасси пронеслась машина его матери, а он был на переднем сиденье. Значит, он вернулся домой, но не дал мне знать, и это нанесло моему бедному сердцу последний сокрушительный удар. Синьора Грасси изо всех сил старалась меня утешить.

– Милочка, я понимаю, что ты в отчаянии, – сказала она, – но любить безответно все равно что аплодировать одной рукой. Толку в этом никакого.

Синьора Грасси была права, но легче мне не становилось.

Вскоре после этого я решила сходить в «Кашину Маркезини» в последний раз, но на богато украшенных воротах висел замок, и мне не удалось даже к дому пройти.

Именно тогда я поняла, что меня окончательно отвергли. Джанфранческо полностью исчез из моей жизни и возвращаться не собирался.

Мое сердце постепенно заживало, но до конца боль так и не унялась. Джанфранческо даже дружба со мной оказалась не нужна – это ранило сильнее всего.

Мама призывала меня мыслить трезво и повторяла, что первая любовь – не значит любовь на всю жизнь. Она напомнила мне историю цыплячьего вора.

От тетки я сочувствия, разумеется, не дождалась.

– Я тебя предупреждала, что от этого Маркезини добра не жди, – ворчала она.