К одежде в училище предъявлялись самые строгие требования. Пуговицы полагалось застегивать сверху донизу. В узких юбках появляться не следовало, не говоря уж о тех, что выше середины икры. Запрещалось ходить в грязных или мятых вещах. Заметные прорехи и дыры просили аккуратно заштопать. Туфли мы носили только шнурованные или с пряжками. Каблуки выше трех сантиметров, а также босоножки были строго-настрого запрещены, причем даже летом.

У меня имелось два платья, две юбки, четыре блузки и две кофты на пуговицах. И достались они мне уже не новыми. Выглядела моя одежда вполне прилично и опрятно, некоторые из моих однокурсниц одевались намного проще и беднее, и все же я мечтала о чем-нибудь поновее. Я прекрасно понимала, что девушки из более обеспеченных семей одеваются красивее, чем такие, как я. И обновки покупают чаще.

Наряду с любовными романами в училище зачитывались и обменивались модными журналами. Я обожала широкие юбки, приталенные силуэты, глубокий вырез «сердечком» и соблазнительно приоткрытые плечи. Частенько я стояла у теткиного платяного шкафа с журналом в руках, смотрелась в зеркало и представляла себя в каком-нибудь особенно приглянувшемся наряде.

Мое парадное платье подарила мне одна мамина заказчица, и я ходила в нем в церковь. Когда оно у меня только появилось, я с признательностью приняла подарок, но чем дольше я его носила, тем меньше оно мне нравилось. Коричневое, простого покроя, оно больше смахивало на балахон и ничем не отличалось от безликих платьев, которые в нашем приходе носили женщины всех возрастов. Конечно же, оно не подчеркивало мои недавно появившиеся женские формы.

Мама кое-что понимала в портновском ремесле, всегда шила нам одежду сама или перешивала ту, что нам отдавали, но от вещей ей хотелось лишь одного – практичности. Ей хватало и того, что вещи выглядят прилично, в зимней одежде тепло, а в летней не жарко.

Мама срезала с моего парадного платья пуговицы и подогнала его по моей фигуре. Стало чуть получше, вот только тот, кто кроил это платье, явно хотел сэкономить, поэтому об элегантном силуэте и речи быть не могло. На платья, которые в то время вошли в моду, уходило намного больше ткани. Фасоны 1950-х кричали о том, что бережливость военных лет позади и о ней можно забыть.

Я мечтала о хорошеньком платье, но понимала, что не вправе просить мать о таком роскошном подарке. Я приходила к ней лишь за самым необходимым. Мама и так много работала, чтобы дать мне возможность учиться, и хотя мы никогда не покупали ничего лишнего, денег вечно было в обрез.

Я решила, что сшить платье самой мне вполне под силу, однако без ткани тут уж было никак не обойтись.

Среди хранившихся у матери отрезов нашелся плотный лен для скатертей и более мягкий хлопок, который шел на простыни, – все это белое, без узора. Платье из ткани для скатерти или простыни я бы, наверное, сшила, но ведь мечтала-то я не о таком. Я хотела, чтобы ткань была яркой, а узор заметным, совсем как у нарядов со страниц журналов.

– Ты что там делаешь? – спросила мама, увидев, как я роюсь в ее запасах.

– Да вот думаю, не сшить ли мне платье с широкой юбкой, – ответила я и показала ей фотографию синего платья в горошек, а потом добавила: – Чтобы в церковь ходить.

Я боялась, что мама выбранит меня и скажет, что я не научилась ценить то, что имею, однако, к счастью, настроение у нее сегодня было хорошее.

– Для такого платья нужна прорва ткани и хорошая выкройка, – сказала она. – Я не швея, но если хочешь научиться, попроси синьору Грасси. Она очень опытная портниха и когда-то работала в модном доме в Милане. Шить одежду – вообще очень полезный навык.

Синьора Грасси, недавно переехавшая в Пьеве-Санта-Клару, так и притягивала к себе любопытные взгляды. Она красилась в блонд, в церковь ходила в туфлях на высоком каблуке, а платья носила самые яркие: изумрудные, бордовые, сиреневые… В своем воскресном наряде она напоминала попугая, ненароком затесавшегося в воробьиную стаю.

– Мы с ней болтали пару раз, – сказала мама, – она очень милая. Увижу ее – спрошу.

Через несколько дней на кухонном столе появился отрез желтой ткани в белый цветочек. Мама сказала, что это для меня.

– Где ты ее купила? – удивилась я.

– У синьоры Грасси, – ответила мать с самодовольной улыбкой. – Я встретила ее с утра в пекарне и сказала, что ты мечтаешь немного научиться шить. Она отдала мне этот отрез по очень сходной цене и сказала, что на юбку тебе его хватит. Выкройку тоже она одолжила. Она сказала, выкройка несложная, для первой попытки в самый раз.

Юбке, конечно, далеко было до модного платья, о котором я мечтала, но белые маргаритки чудесно смотрелись на желтом фоне. В любом случае все лучше, чем мое скучный воскресный наряд. Я так крепко обняла мать, что та закашлялась.

Прежде я еще не шила по выкройкам и толком не знала, с чего начать, однако с маминой помощью все-таки справилась. Будь я поопытнее, я бы лучше состыковала узор и аккуратнее вшила молнию, и все-таки для начала вышло неплохо. У меня даже осталось немного ткани на сумочку и ленту для волос.

В следующее воскресенье я надела обновку в церковь, и синьора Грасси похвалила меня, сказав, что для первого раза справилась я хорошо.

– Если хочешь немного подзаработать, заходи. Мне бы не помешала помощница на лето, – сказала она.

Предложение показалось мне заманчивым, да и мама была только рада, но мне хотелось побольше времени проводить с Джанфранческо.

Я все никак не могла дождаться конца семестра. Из четырех лет обучения прошло уже больше половины – в сентябре я переходила на третий курс, – однако мысли мои крутились далеко от учебы. Я созрела для любви и готовилась купаться в ней целое лето.

В то воскресенье я долго вертелась перед зеркалом. Джанфранческо пока не видел меня в новой юбке, а я еще и губы собиралась накрасить. Помаду я нашла на автобусной остановке у школы – наверное, выпала у кого-нибудь из сумки. Правда, тюбик был почти что пуст, но мне хватало. Доставать помаду перед зеркалом я побоялась, такое мама могла и не одобрить, зато у ворот «Кашины Маркезини» я притормозила, накрасила губы и вгляделась в собственное отражение в металлическом звонке велосипеда. Я чувствовала себя красоткой: губы блестят ярко-алым, а ветер играет волосами, подвязанными новой лентой.

Джанфранческо сидел на скамейке под навесом и читал. Он как будто не заметил ни помаду, ни мою новую юбку.

– Когда ты крутишь педали, gastrocnemius у тебя неплохо смотрится, – сказал он, когда я поставила велосипед у стены.

– Чего-о?

– Gastrocnemius. Икроножная мышца. – Он рассмеялся и показал мне обложку книги. – Я сейчас читаю анатомический атлас.

Я уселась рядом и заглянула в книгу. Джанфранческо коснулся схематично нарисованной ноги, медленно провел пальцем снизу вверх и произнес:

– Я все мечтал, как буду ласкать твои adductor magnus[2].

Я взяла его руку, положила себе на колено и неторопливо направила ее вверх, под юбку, а оттуда – на внутреннюю сторону бедра.

– Ты губы накрасила? – Другой рукой Джанфранческо обхватил меня за талию и притянул к себе. Я вдохнула его запах, меня накрыло горячей, бурлящей волной, и я сжала ногами его руку.

– Твоя мама дома?

Джанфранческо понял намек.

– Она у себя в спальне, но приняла снотворное, так что проснется еще не скоро. Можно ко мне пойти, тогда она точно не узнает. Но только если ты…

Договорить я ему не дала – закрыла его рот губами и стала жадно целовать. Джанфранческо отложил учебник, взял меня за руку и повел в дом. Мы быстро и тихо поднялись по гигантской мраморной лестнице, прокрались к нему в комнату, беззвучно прикрыли дверь и повернули ключ в замке.

Оказавшись наедине с Джанфранческо в запертой комнате, я ощутила такой порыв страсти, что у меня словно земля из-под ног ушла. Все мои страхи испарились. Мы оба знали, что время пришло.

– Я не сделаю ничего такого, к чему ты не готова, – сказал Джанфранческо.

– Я готова на все, – сказала я, сбросила юбку и расстегнула блузку. – Ты будешь садовником, а я – графиней.

Я развязала ленту, и волосы рассыпались по плечам. Тогда я, совсем как графиня на первых свиданиях с садовником, повернулась к Джанфранческо спиной, и, пока он пожирал меня глазами, с дразнящей неспешностью сняла все нижнее белье и осталась перед ним обнаженной.

Такое обольстительное раздевание я хорошенько отрепетировала перед зеркалом дзии Мины, продумав наиболее соблазнительные способы расстегнуть пуговицы и отстегнуть чулки. Я изучала, как движется мое тело, и придирчиво рассматривала себя со всех ракурсов, готовясь к тому моменту, когда Джанфранческо впервые увидит меня обнаженной.

– Ты точно уверена, Грациэлла? – спросил он.

Я была уверена как никогда. Расстегнув на Джанфранческо рубашку, я принялась целовать его грудь, оставляя на коже красные отпечатки помады. Я услышала, как участилось его дыхание, и почувствовала, как у меня под щекой бьется его сердце. Он запустил пальцы мне в волосы, а я покрывала поцелуями каждый дюйм его тела. Он тоже целовал мое тело, все, целиком, даже мой сад наслаждений…

Мама не знала, насколько близкими стали наши с Джанфранческо отношения, и все же она не сомневалась, что теперь нас связывает нечто большее, чем дружба. Впрочем, боялась я зря – видеться нам она не запрещала. Она верила, что я девушка порядочная и вести себя буду прилично. Насчет этого мама жестоко ошибалась.

Водоворот страсти и открытий вскружил нам голову. Те дни дарили нам одно чудо за другим. Каждую свободную минуту мы посвящали сексу. Мы дарили друг другу наслаждение повсюду, в любом уголке, где нас никто не видел: в спальнях, в сараях и в поле. Любовь и страсть к Джанфранческо – светлые, восхитительные чувства – переполняли меня и, казалось, того и гляди выплеснутся через край, электрическим зарядом пробежав по венам.

Порой, когда его не было рядом, меня вдруг так накрывало волной желания, что я едва с ума не сходила.

Как-то раз, когда синьора Маркезини уехала в Кремону, мы остались на вилле одни и даже не стали тратить время на разговоры – сразу бросились целоваться и срывать друг с друга одежду. Джанфранческо сказал, что я ему приснилась и что сон был невероятно реалистичный – проснувшись, он начал шарить руками по кровати, думая, что я лежу рядом. Он пересказывал мне свой сон, жарко нашептывая на ухо мельчайшие подробности, и я тонула в его словах, пока его руки гуляли по моему телу.

Потом Джанфранческо подхватил меня и положил на кровать. Я обвила его ногами и прижалась к нему изо всех сил. Все мое тело жаждало слиться с ним.

– Осторожнее, Грациэлла, – прошептал Джанфранческо, – я сейчас с трудом держу себя в руках, а рисковать нельзя.

Но меня уже ничто не могло остановить – ни все предупреждения о губительных последствиях секса, ни осознание, что мы играем с огнем. Меня сжигало вожделение, молниями пронзающее мое тело. Прикосновения его рук и губ заставляли меня трепетать. Я знала, что рискую, но, охваченная мучительным желанием, принялась умолять, и Джанфранческо не отказался.

Всего неделю спустя меня разбудил стук в окно. Я сонно сползла с кровати и испуганно приоткрыла ставни. Во дворе стоял Джанфранческо, явно чем-то сильно расстроенный.

– Сколько времени? – спросила я, зевая, открыла окно и потерла глаза.

– Без четверти шесть, – ответил он. – Я на минутку. Надо вернуться домой, пока мама не проснулась. – Он глубоко и безрадостно вздохнул. – Мне нужно кое-что тебе сказать, – начал он, и меня вдруг охватил страх. – Меня отправляют в летнюю школу.

– Летнюю школу? Почему? Ты же все экзамены сдал.

Сон как рукой сняло. Сердце тревожно заколотилось.

– Потому что мама узнала про нас с тобой. Служанка увидела на простынях следы помады и показала маме. Та рассвирепела. Прочла мне целую лекцию об ответственности и пригрозила пожаловаться твоей матери.

Я почувствовала, как от лица отливает кровь.

– Думаешь, правда пожалуется?

– Надеюсь, что нет. Отправив меня в летнюю школу, она поедет погостить у друзей, а когда мы вернемся, все уляжется и она успокоится.

– А когда ты вернешься?

– В сентябре, прямо перед началом учебного года. Мне очень жаль, Грациэлла. – Он торопливо поцеловал меня, обещал писать и укатил прочь.

Лето нашей любви резко оборвалось. Единственным утешением стали месячные, которые начались на следующий день после отъезда Джанфранческо. Удача нам все-таки улыбнулась.

Впрочем, страдала я невыносимо, а к страданиям примешивался страх, что синьора Маркезини нажалуется маме. Каждое утро я заглядывала в почтовый ящик не только в надежде обнаружить там весточку от Джанфранческо, но и опасаясь, что синьора Маркезини все-таки написала маме письмо.

Мама несколько дней терпела мои мучения, но потом велела мне взять себя в руки и не киснуть. Чтобы отвлечь меня, она придумывала бесконечные поручения, правда, это оказался не самый лучший способ развеять тоску.

Через неделю после отъезда Джанфранческо прислал мне письмо. Он написал, что его летняя школа неподалеку от озера Комо, там неплохо и ученики вполне дружелюбные, но о нашей разлуке не обмолвился ни словом. Такое письмо можно было написать кому угодно. Очевидно, он боялся, как бы оно не попало в чужие руки.

В тот день мама ушла в деревню за покупками. Я протерла окна, подмела и помыла пол, после чего уселась на крыльцо и, дожидаясь, пока пол высохнет, снова достала письмо Джанфранческо. Чем больше я его перечитывала, тем банальнее оно выглядело.

Я думала, что, вернувшись из деревни, мама даст мне новый список поручений, но вместо этого она уселась на крыльцо, между мной и цветочным горшком, под которым прятался недостающий кирпич, вытащила из сумки пакетик инжира и протянула мне:

– Держи. – Она оторвала хвостик у одной инжирины. – Надо побыстрей их съесть, к завтрашнему дню они уже испортятся. Я хотела четыре штучки купить, но зеленщик отдал мне восемь, а денег взял как за четыре. Попозже отнеси парочку дзии Мине.

Вытянув ноги, мы сидели рядом и впитывали солнечное тепло и сладость переспелого инжира.

– Папа твой раньше всегда здесь газету читал, а ты к нему на колени забиралась. – Мама улыбнулась и выдавила себе в рот остатки мякоти из инжирины. – Он притворялся, будто не замечает тебя. А потом ты выглядывала из-за газеты, и он делал очень удивленное лицо.

– Правда? А я и не помню.

– Да и не должна вроде. Это было еще до того, как он покалечился. Тебе года два с половиной было, ну, может, три, но не больше.

– По-моему, я понемногу его забываю, – призналась я.

– Ты не виновата. Ты маленькая была, когда он умер.

Я обожала слушать мамины истории об отце, особенно когда она рассказывала что-нибудь новенькое. Ее память стала настоящим хранилищем для множества разных моментов. Время от времени мама делилась чем-то, о чем я еще не слышала: семейной сценкой, удивительным совпадением, смешным случаем.

– Ты по нему скучаешь? – спросила я.

Мама наклонилась вперед, уперлась локтями в колени и подперла голову ладонями. Кажется, она подбирала слова.

– Я и раньше скучала по мужчине, за которого вышла замуж. Понимаешь, Грациэлла, твой отец умер дважды, и я дважды его оплакала. Первый несчастный случай и лекарства убили того, кого я любила. А второй убил то, что осталось. Первый дался мне сложнее.

– Мама, а ты не думала однажды снова выйти замуж?

– Не знаю. Я привыкла обходиться без мужа, мне это не в тягость. Наверное, будь я не в состоянии нас обеспечить, все было бы иначе.

– А как вы с папой познакомились?

– Я работала горничной неподалеку от Кремоны, там мы и встретились.

– Но ведь ты так здорово умела вышивать, почему тебя отправили в служанки?

– Родители так решили, – ответила мама уклончиво, словно по ошибке сболтнула лишнее.

– Но почему?

Мама дернула уголком рта, будто ее что-то кольнуло, но потом рассмеялась:

– Я была совсем молодая и очень сглупила.

– Как? – продолжила допытываться я, почуяв, что тут замешан семейный скандал.

– Да из-за парня. Из-за чего еще в этом возрасте делают глупости?

Мама отвела глаза и явно не собиралась больше ничего рассказывать, но я не отставала, и в конце концов она сдалась. Ее губы тронула улыбка.

– Когда мне было пятнадцать, я познакомилась с одним пареньком, не местным. Он приехал из городка под названием Помаццо, что рядом с Болоньей, километрах в десяти от моей родной деревни. Но мои родители были против наших встреч.

– Почему?

– Он им не нравился. Они говорили, что семья у него никудышная. Его отец больше любил заложить за воротник, чем работать, и нередко попадал в передряги с законом. Поэтому когда я сказала, что мы хотим пожениться, родители не обрадовались.

– Ты и правда собиралась за него замуж?

– А как же! Я все для себя решила. А мои родители решили наоборот. И чем строже становились их запреты, тем сильнее во мне крепла уверенность. – Мама вздохнула. – Я не всегда ладила с родителями. Мы с мамой все время ссорились из-за этого паренька, и отец запирал меня в комнате. Как-то он даже отвесил мне несколько пощечин, но это лишь распалило мое упрямство. Тогда мы с моим приятелем решили сбежать и пожениться. Решили, что уйдем из дома посреди ночи и вместе доберемся до Болоньи. Не план, а чистое безумие. У нас ни единой лиры не было, и где остановиться, мы тоже не знали. Но мы выбрали день, я собрала сумку и посреди ночи выскользнула на улицу.

Я слушала разинув рот: надо же, когда-то моя мама отличалась таким непокорным и безрассудным нравом!

– Но мы недалеко убежали, – продолжила она. – Случилось это в январе, и мы очень скоро осознали, что зимой лучше из дома не уходить. На улице было темно и холодно. А потом полил дождь. Одежды мы с собой взяли мало, а про еду и не подумали. Внезапно это бегство показалось мне глупейшей затеей.

– И чем все кончилось?

– Мне захотелось домой. Ему, наверное, тоже, но когда я передумала сбегать, он очень разозлился. Стал орать и браниться, мне это не понравилось, и я сказала, что раздумала выходить за него замуж. Тогда он рассердился еще сильнее и бросил меня посреди ночи непонятно где.

– То есть ты просто вернулась домой?

– Ну, я попыталась. Я надеялась тайком пробраться в дом так, чтобы родители не услышали, вот только в темноте совершенно сбилась с дороги. Я шагала несколько часов и не знала, где я, пока не набрела на какую-то ферму, где и решила укрыться до рассвета. Как же я продрогла! Я не чувствовала ни рук ни ног, одежда насквозь промокла. Собаки на ферме меня учуяли и подняли лай. Они разбудили фермера, и он нашел меня в коровнике. Сперва-то он решил, будто это воры к нему залезли. Мне еще повезло, что он меня не пристрелил! Но потом фермер увидел, что перед ним юная девушка. Промокшая, замерзшая и до смерти напуганная. Он отвел меня в дом, напоил горячим молоком с печеньем и дал мне обсохнуть перед очагом. Очень добрый фермер мне попался. А на следующее утро, спозаранку, он отвез меня домой. Я еще никогда так не радовалась, переступая этот порог.

– А что твои родители сказали?

– Они устроили мне взбучку, на этот раз заслуженную. После я неделю провалялась в постели с лихорадкой. Тогда мне это показалось сущим кошмаром, но если бы я и впрямь сбежала, меня ждала бы участь куда хуже.

– И с тем парнем все было кончено?

– Считай, что да. Он же меня посреди ночи бросил, поэтому я быстро одумалась. Да и он больше не давал о себе знать. Впрочем, где-то через месяц после нашего неудачного побега я узнала, что его арестовали.

– Арестовали? За что? – Я изумленно уставилась на маму.

– Он цыплят воровал, и его поймали.

Мама вздохнула, потом рассмеялась и сказала:

– Но нет худа без добра, потому что если бы не тот мой побег, я бы не познакомилась с твоим папой.

– Как, расскажи! – Мне ужасно хотелось услышать продолжение.

– Ну, – начала мама, – родители так боялись, что я опять натворю глупостей, что подыскали мне место горничной в большом доме неподалеку от Кремоны. Мне туда ехать не хотелось, я прислуживать по дому не любила и мечтала вышивать, как бабушка и ее сестра. Да и кроме того, я ведь ни разу не выезжала из родной деревни, и отправить меня в Кремону было все равно что на луну. И все-таки родители твердо вознамерились отослать меня подальше от моего бывшего воздыхателя. Они настояли, чтобы меня каждую ночь запирали в комнате, а мое жалованье велели отправлять им – на случай, если я вздумаю сбежать. Сейчас мне кажется, что хозяева наверняка ждали, что к ним приедет норовистая смутьянка.

«Норовистая смутьянка» – ни за что бы не подумала, чтобы кто-нибудь так окрестил мою маму. Впрочем, сейчас ей явно нравилось об этом рассказывать.

– И вот я начала работать в том большом доме. Хозяева оказались людьми добрыми и довольно скоро поняли, что со мной хлопот не будет. Разумеется, на ночь меня никто не запирал. Но и требовали немало. Работала я много, причем будто бы бесплатно, ведь хозяева, по родительской просьбе, посылали мое жалованье им. Но сказать по правде, Грациэлла, жилось мне там неплохо. И остальные слуги тоже ко мне хорошо относились, особенно повариха. Какая же она была замечательная, дорогая моя синьора Брокки! Золотое сердце, иначе и не скажешь. Не знаю, что бы я без нее делала – юная, совсем наивная девушка, да еще и вдали от дома и родных. Синьора Брокки взяла меня к себе под крылышко и стала мне как мать. Если уж совсем начистоту, то душой она была куда как добрее, чем моя родная мать. – Мама на мгновение закрыла глаза, погрузившись в раздумья. – Синьора Брокки сыграла в моей жизни важную роль. Можно много лет прожить с кем-нибудь бок о бок, но они на тебя особо не повлияют. А другие приходят как будто совсем ненадолго – и все-таки успевают тебя изменить. Вот синьора Брокки из таких. Мне так хотелось, чтобы моя мать хоть немного была на нее похожа. Но мама, женщина желчная, порой вела себя эгоистично и безрассудно, и иногда я думала, что это я ее довожу. Из-за нее я чувствовала себя обузой. А вот синьора Брокки была доброй и чуткой, и до нее еще никто не относился ко мне с такой любовью. – Мама повернулась ко мне: – Когда у меня родилась ты, Грациэлла, я пообещала себе, что рядом со мной ты никогда не почувствуешь себя так, как я рядом со своей матерью. Чтобы этого не допустить, я решила стать как синьора Брокки. И я очень старалась, Грациэлла. Знай это. – Она погладила меня по руке и сплела свои пальцы с моими. От инжирного сока наша кожа сделалась липкой. – Да, я могу вспылить, – сказала мама, – а порой мне надо побыть одной в тишине, и можно подумать, будто я слишком отстраненная. Но я всегда стараюсь быть доброй и здравомыслящей.

Я положила голову ей на плечо. Мне нравилось ее слушать – мама вообще редко так откровенно говорила о себе.

– Ну да ладно… – продолжила она. – Работу по дому я не любила, но послушно все выполняла. Но однажды хозяйка увидела, что я неплохо вышиваю, и больше не просила меня прибраться, а поручила починку белья и другие домашние дела, где требовались иголка с ниткой. И это было мне по душе намного больше.

Мама по-прежнему сидела с закрытыми глазами. На щеке у нее плясал солнечный луч. Долгие часы за вышиванием избороздили ее лоб морщинами, но в тот вечер она была невероятно красивой и какой-то особенно безмятежной, словно во сне. На подбородке у нее темнело пятнышко высохшего инжирного сока.

– В той семье я проработала несколько лет, и вот однажды, незадолго до моего девятнадцатилетия, им потребовалось починить садовую ограду. Для этого наняли каменщика из Кремоны, а твой папа ходил у него в подмастерьях. – Она открыла глаза, на мгновение вернувшись в настоящее, и снова улыбнулась. – Мы сразу друг другу приглянулись, но ни у кого из нас не хватало смелости. Как-то раз я сидела на крыльце и обметывала кухонные полотенца, а твой папа пришел попросить воды. Честно говоря, я растерялась. Я-то мечтала, что он увидит, как я вышиваю что-нибудь красивое, и восхитится, а тут полотенца. Но какая же у него была веселая улыбка! И вел он себя очень вежливо, поэтому понравился мне еще больше. – Мама подперла голову ладонью. – В тот первый вечер мы немного поболтали, и на следующий день тоже. Синьора Брокки, заметив, что происходит, стала просить меня отнести каменщикам еду и воду, и каждый раз мы с твоим папой разговаривали чуть подольше. Перед тем как закончить работу, твой папа попросил разрешения пойти со мной в воскресенье в церковь. Накануне синьора Брокки сказала, что до пяти часов вечера я могу делать что хочу. Утром твой папа зашел за мной, мы вместе отправились в церковь, послушали проповедь, а весь оставшийся день гуляли и болтали. Вот так все и началось.

– А потом, закончив чинить ограду, он уехал?

– Да. Он выкраивал время, чтобы меня навестить, но дорога получалась очень неудобная. Сперва на поезде из Маццоло на другой конец Кремоны, а потом десять километров от ближайшей станции до дома, где я работала. Иногда ему удавалось добраться с попутной телегой, но чаще всего он шел пешком. На дорогу уходил целый день, и твой папа уставал, но никогда не жаловался. Остаться на ночь в доме ему, разумеется, не разрешили бы, поэтому он ночевал в конюшне.

Сердце у меня затрепетало: может, мама иногда заглядывала к нему на конюшню?

– Когда дни сделались короткими, а погода совсем испортилась, я не хотела, чтобы он приезжал. Боялась, что он простудится и умрет. И от мысли, что он зимой будет спать в конюшне, мне делалось невыносимо. Поэтому мы стали переписываться. Писали мы друг дружке часто, порой каждый день. В любую погоду я шла на почту в деревню. Денег на руки я не получала, но синьора Брокки, добрая душа, каждую неделю давала мне несколько лир на почтовые марки. Я так радовалась, что он умеет писать, да и письма были замечательные. В те дни среди нас, деревенских, мало кто писал так хорошо. А твой папа даже рисовал на полях маленькие картиночки. У него всегда была душа художника. А потом, ты представь, он сфотографировался и прислал мне свою фотографию, причем на обороте нарисовал нас с ним вдвоем. Фотографию я поставила на тумбочку возле кровати.

– У тебя была папина фотография! – воскликнула я. – Куда же она подевалась?

– Не знаю. – Мама грустно покачала головой. – Где-то потерялась, когда мы сюда переезжали. Ума не приложу, как это случилось. Но к тому времени мы уже поженились, и фотография мне стала не нужна, он ведь всегда был рядом.

– А против свадьбы с папой твои родители не возражали?

Мама поджала губы:

– Возражали, конечно. Их не устраивало, что теперь всю зарплату я буду оставлять себе. Я-то наивно думала, что они откладывают то, что им посылают, и отдадут мне эти сбережения, чтобы мне было на что жить, когда я выйду замуж, но, как выяснилось, они все потратили. Хотя я проработала почти три года, мне не досталось ни гроша, а больше я у той семьи оставаться не могла, потому что собралась замуж. Твой папа уже выучился у каменщика и стал получать собственное жалованье, вот только сбережений у него не имелось. Пока он трудился подмастерьем, его бесплатно кормили и устраивали на ночлег, а на личные нужды давали несколько лир в неделю, поэтому скопить ему ничего не удалось. Но, несмотря ни на что, мы поженились и пережили первые трудные времена. Сняли небольшую комнатку. Люди были к нам добры и делились вещами. Дзиа Мина и дзио Аугусто подарили нам на свадьбу одеяла и дрова. Родители Луиджи Поззетти подарили нам кастрюлю и ковшик. Правда, первые несколько месяцев мы ели из одной тарелки, потому что другой у нас не было. Но мало-помалу у нас появилось все необходимое. Зарплаты твоего отца хватало на жизнь, а я со временем стала брать заказы – или вышивала, или штопала. Так как на первых порах у нас ничего не было, мы научились ценить каждую мелочь. И когда дзиа Мина предложила нам поселиться здесь насовсем в обмен на то, чтобы Луиджи отремонтировал дом, нам показалось, будто мы десять раз подряд выиграли в Рождественскую лотерею! – Глаза у мамы сияли.

– Забавно, – сказала я. – Выходит, если бы тебя не отослали из дома из-за того воришки, что цыплят таскал, меня бы и на свете не было.

– Можно и так сказать, – рассмеялась мама, сжав мою ладонь. – Но пусть для тебя, Грациэлла, это тоже станет уроком. Знаю, ты неравнодушна к Джанфранческо, однако постарайся не возлагать на него очень уж много надежд. Я помню, каково это – влюбиться по уши, когда тебе пятнадцать, но в юности все очень быстро меняется. Не думай, что первый парень, покоривший твое сердце, покорил его раз и навсегда.

От ее слов у меня засел ком в горле, но я-то знала, что мою любовь к Джанфранческо не сравнить с маминым увлечением цыплячьим воришкой. Впрочем, те полчаса, когда мама сидела рядом со мной на крыльце, ела инжир и искренне рассказывала о себе, сами по себе были для меня драгоценными. Я решила, что это будет мое новое «каменное воспоминание», ведь сегодня мама впервые разговаривала со мной не как с ребенком, а как с молодой женщиной. Благодаря разговору с ней я осознала, что отношения с близкими со временем могут вырасти во что-то совершенно новое. Дети взрослеют, но и родители растут вместе с ними.

Мама одернула юбку и встала.

– Пол, наверное, уже высох, – сказала она. – Сходи отнеси дзии Мине инжир и попроси у нее цукини, а как вернешься, поможешь мне их приготовить. Я свежий пекорино купила, и надо еще панировочных сухарей натолочь.

В тот вечер, когда мы ужинали фаршированными цукини, я решила, что не буду тратить лето впустую, унывая, хлопоча по дому и тоскуя по Джанфранческо. Я соглашусь на предложение синьоры Грасси и поработаю на нее.