Когда я училась в выпускном классе, Джанфранческо был далеко: его приняли в Классический лицей в Кремоне. Считалось, что учиться в этом лицее трудней, чем в любом другом, кроме разве что Естественно-научного.

Чтобы Джанфранческо вспоминал обо мне во время разлуки, я сделала ему подарок – вышила платок с нашими инициалами, а в углу еще и герб Маркезини попыталась изобразить. Мама всегда настаивала, что узор нужно сперва прорисовать на бумаге, а лишь потом переносить на ткань, но я слишком торопилась, поэтому со всем старанием воспроизвела рисунок по памяти. Бывали у меня вышивки и получше, но я все равно подарила платок Джанфранческо.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Чудесно получилось.

– Не знаю. Я как будто что-то упустила.

Он долго рассматривал герб, а потом сказал:

– Цапли немного на уток похожи. А ноги у них вывернуты не в ту сторону.

– В смысле?

– У цапель колени сгибаются не вперед, как у нас, а назад. А у твоих цапель – вперед.

Я огорчилась и попыталась забрать у Джанфранческо платок.

– Я тебе новый вышью, – сказала я. – Схожу на кладбище и перерисую там герб как следует.

Джанфранческо поцеловал меня в щеку и платок не отдал.

– Даже не думай. Мне он и так нравится. Буду его все время с собой носить. И вспоминать тебя, как только захочется высморкаться.

По будням я Джанфранческо не видела, а по субботам и воскресеньям времени у нас оставалось в обрез. Джанфранческо задавали огромное количество домашней работы, которая почти не давала нам встречаться даже на каникулах. Каждый предмет в Классическом лицее изучался намного подробнее, чем в других учебных заведениях, и наряду с основными дисциплинами здесь также проходили греческую и римскую историю, историю искусств, философию и латынь в невообразимых объемах.

Я сомневалась, пригодятся ли вообще все эти предметы Джанфранческо, если в будущем он собрался возрождать ферму при «Кашине Маркезини». Но когда я поделилась с ним своими опасениями, он сказал:

– Хорошее образование – основа для чего угодно. А в Классическом лицее оно самое лучшее.

– Ну да, для тех, кому нужны латынь, греческий и философия. Но чтобы коров разводить, они тебе ни к чему, да и фрукты выращивать они вряд ли помогут. Может, лучше в сельскохозяйственное училище поступить?

Джанфранческо покачал головой:

– Мать будет против.

Как бы там ни было, учеба Джанфранческо нравилась, и в лицее он встретил старых друзей по частной школе. А вот мой год прошел одиноко. Я завела несколько подружек, но не сказать, чтобы близких. Рита, считавшая, что я предала ее, подружившись с Джанфранческо, ясно дала понять, что в ее компании мне не рады.

Окончив школу и успешно сдав экзамены, я наконец получила возможность поступить в педагогическое училище.

Мама имела полное право потребовать, чтобы после выпуска из школы я, как большинство моих одноклассниц, пошла работать. Рита, например, устроилась в нашу деревенскую парикмахерскую. Однако мама всецело меня поддержала. Мне первой в семье предстояло получить образование, которое не ограничилось бы начальной или даже средней школой.

Весть о том, что меня приняли в училище, облетела деревню всего за несколько дней после того, как я получила письмо комиссии. Обычно маме было несвойственно сплетничать, но сейчас ее переполняла гордость, и она каждому встречному принималась рассказывать, что я собираюсь получить педагогическое образование. Отправившись в деревню по делам, я выслушала поздравления от мясника, секретарши мэра и других людей, с которыми прежде и не разговаривала ни разу.

В педагогическое училище принимали только девочек в возрасте четырнадцати или пятнадцати лет. Спустя четыре года – разумеется, хорошо сдав все ежегодные экзамены, – эти девочки выходили в жизнь уважаемыми молодыми женщинами, чей диплом позволял работать воспитательницами в детском саду или учительницами в начальной школе.

От студенток ожидали безупречной репутации – как в училище, так и за его пределами. Безнравственное поведение – общение с неподобающей компанией, крики, курение или прием пищи в общественных местах, сквернословие, плохая посещаемость занятий, воровство и драки – порой приводило к наказаниям или даже к исключению из училища, но это в крайних случаях.

К местному этикету я быстро привыкла. Перед каждой лекцией мы вставали возле парт и не садились, не дождавшись позволения. Если во время занятия в класс входил кто-то из учителей, нам полагалось встать и не садиться, пока с нами не поздороваются и не разрешат занять свои места. В коридорах и на лестницах мы ходили по правой стороне. Мы придерживали двери, пропуская учителей вперед. Непременно здоровались, прощались, говорили «пожалуйста» и «спасибо». Предлагали помощь всем, кто в ней нуждался, а иногда и тем, кто не нуждался – просто из вежливости. И никогда не повышали голос.

В стенах училища царил дух товарищества, хоть студентки и происходили из очень разных семей. Дочери врачей и государственных служащих сидели за одной партой с дочерьми зеленщиков, плотников и фермеров. Учитель – профессия, где все равны, а снобизму нет места. Нам не просто советовали выручать и поддерживать друг друга – от нас этого требовали. Мы представляли собой своего рода армию будущих учительниц, верных своему педагогическому призванию.

Такая атмосфера в училище возникла стараниями его удивительной директрисы, профессорессы Сольди, к которой мы относились с благоговейным ужасом. Не секрет, что во время войны она активно помогала Сопротивлению и выражала открытое несогласие с взглядами Муссолини, отводившего женщинам второстепенное место в обществе. Она протестовала против «Битвы за рождаемость», начатой с целью увеличить население Италии, и чудом избежала тюрьмы. Отказавшись присягать на верность фашистскому режиму, она даже на некоторое время лишилась возможности преподавать.

Когда в стране начали собирать металл на военные нужды, профессоресса Сольди велела снять со школьных ворот кованые украшения в виде фасций. Фасция – эмблема фашизма, давшая ему название, – представляла собой пучок розог с топором в середине и символизировала силу через единение.

Профессоресса Сольди поступила очень смело, убрав символику, которую считала опасной и отсталой, а властям ничего не оставалось, кроме как принять такое щедрое пожертвование: когда нация в опасности, от металла не отказываются. После войны ворота украсили обычным литьем.

В первый день в училище нас собрали в актовом зале. Профессоресса Сольди заняла место на сцене и строгим взглядом окинула нас, новичков.

– Добро пожаловать, – начала она. – Я хотела бы поздравить каждую из вас с выбором учебного заведения, а точнее, с выбором профессии. Сейчас, когда вы, юные девушки, стоите на пороге нового жизненного этапа, мне кажется важным напомнить, что вы находитесь здесь благодаря женщинам, чья борьба и лишения подарили вам возможность пройти этот путь. Многие из них принесли немалые жертвы. Некоторые даже отдали за это жизнь. Их вклад не должен быть забыт.

Мы сидели в полной тишине, словно зачарованные, вслушиваясь в ее слова.

– И тем не менее, – продолжала профессоресса Сольди, – выйдя из мрачной тени фашизма, мы пока не попали в сияющую Утопию. За многое еще предстоит побороться. У нас появилось право голоса, однако в правительстве по-прежнему нет ни одной женщины – разве что на местах. У нас есть право поступить в университет, но среди врачей, юристов и инженеров по-прежнему ничтожно мало женщин. Причина проста: мужчины полагают, что если мы физически слабее, то должны отставать от них и в умственном развитии. Они уверены, что у нас не хватит ни сил, ни храбрости удержаться у власти. Такое устаревшее, патриархальное отношение основано на лжи. С ложью необходимо бороться, но оружием против нее станут не кулаки, не грубая сила и произвол, а образование. – Последнее слово она особенно выделила. – Дать образование – это не просто выучить с детьми цифры, буквы или исторические факты. Образование сформирует их юные умы. Ваши ученики придут к вам похожими на пустые сосуды, и в вашей власти заполнить эту пустоту справедливыми и разумными идеями. Учитесь распоряжаться этой властью со всей мудростью.

Свою речь она завершила девизом училища: Virtus Scientiae Decus, «Нравственность – сестра мудрости».

В Италии 1950-х о феминизме почти не слышали. Простые люди знать не знали ни о каком освобождении женщин, а идея равенства полов только зарождалась. И все же нас не покидало ощущение, будто мы живем в эпоху перемен. Экономика переживала расцвет. Война закончилась. Никто не голодал. Уровень всеобщей грамотности рос. Технологии развивались с поразительной скоростью. В отличие от большинства наших матерей, у нас появилась возможность получить образование и обеспечивать себя самим. Ни один закон не требовал, чтобы мы всю жизнь стояли у плиты.

Мое решение поступить в педагогическое училище мало на чем основывалось, кроме желания маленькой девочки во всем подражать своей первой учительнице, и все же я радовалась, что сделала такой выбор, и была очень благодарна за такую возможность.

К концу первого курса я изменилась, и порой эти изменения приводили маму в замешательство. Например, когда я решила пойти на демонстрацию в Женский день, она здорово перепугалась. Я тогда вышла из дома вся в желтом, с веткой мимозы в волосах и плакатом из старой простыни под мышкой.

Лозунг у меня на плакате требовал равных прав при трудоустройстве и одинаковой зарплаты. При фашистском режиме женщинам отводили не более десяти процентов рабочих мест в общественном и частном секторе. Хотя эти квоты упразднили, многие отказывались брать на работу замужних женщин детородного возраста.

Уверенность в том, что, получив работу, женщина занимает место, по праву принадлежащее мужчине, было сложно поколебать, как и стремление платить мужчинам больше, чем женщинам, даже на одной и той же должности. Будь профессоресса Сольди мужчиной, ее жалованье выросло бы больше чем на треть. И когда на демонстрации она подняла именно мой плакат, радости моей не было предела.

Я погрузилась в учебу. Наряду с базовыми дисциплинами мы изучали психологию, развитие ребенка и юриспруденцию. Мне нравились все предметы, и я активно участвовала в студенческих дебатах. Нам прививали любовь к чтению, и книги мы обсуждали не только из обязательного списка литературы – все, что заставляло нас задуматься, только приветствовалось.

Впрочем, далеко не вся печатная продукция, которую мы потребляли, имела отношение к учебе. Студентки обожали дешевые любовные романы, отпускавшиеся в киосках за пятьдесят лир, и постоянно давали друг дружке их читать. Такие названия, как «Обреченные любить», «Жестокие страсти» и «Страждущие души», завораживали и пленяли нас.

Зачитывались мы и еженедельными журналами, где, помимо рекламы кухонной утвари и кремов для подтягивания груди, печатались увлекательные рассказы о любви, ревности и кознях. Больше всего я любила «Гранд Отель». Там истории рассказывали посредством картинок и фотографий, реплики героев помещали в специальные «пузыри», а мысли – в летающие над головой «облачка». Такие журналы освещали все до единого человеческие чувства.

Страницы, где читатели делились собственными проблемами, не только наставляли нас в делах сердечных, но и давали повод хорошенько развлечься. Эти истории мы читали вслух, обсуждали, сами предлагали решения. Мы смеялись и ужасались, узнавая о передрягах, в которые попадали читатели, чужое горе разжигало в нас странное любопытство.

Чаще всего попадались жалобы на парней, женихов и мужей. Неверность или подозрения в неверности всегда вызывали у нас самые горячие споры.

Такое бульварное чтиво профессоресса Сольди не одобряла и немедленно отнимала, если ловила кого-то с журналом в учебное время.

– Займите голову чем-нибудь получше этого! – говорила она и брезгливо, точно грязный носовой платок, выбрасывала очередной выпуск «Гранд Отеля» в мусорную корзину.

Но мы не унимались. Мы стремились стать сильными женщинами, современными и независимыми, но в то же время нам хотелось подражать героиням романов и завоевывать сердца мужчин. Мы страстно желали, чтобы нас обожали, и мечтали о любви и приключениях.

Но была одна тема, которая ни в коем случае не затрагивалась ни в книгах, ни в журналах, – тема секса.

Девушки должны были хранить невинность до первой брачной ночи. Но даже после свадьбы происходящее в спальне ни с кем не обсуждалось. От юных девушек ожидали целомудрия и воздержания, и большинство безропотно соглашалось. Чаще всего студентки, особенно представительницы среднего класса, относились к сексу с отвращением. Все старались сохранить безупречную репутацию. Ее, подобно девственности, теряли раз и навсегда.

Некоторые студентки точно встречались с парнями, другие утверждали, что якобы у них есть парень или воздыхатель. Разрешалось признаться, что вы целуетесь или держитесь за руки, но не больше. Нарушишь это негласное правило – и однокурсницы от тебя отвернутся. Одну девушку, намекнувшую, что ее парню позволено запускать руки ей под юбку, назвали шлюхой и навсегда заклеймили позором. От этого клейма она до конца учебы так и не избавилась, несмотря на все свое обаяние, чудесный голос и непревзойденное умение играть на флейте.

Разумеется, я рассказывала подружкам о Джанфранческо, но очень осторожно подбирая слова, чтобы никто не догадался, что я позволяю ему трогать мою грудь и вообще веду себя нескромно. Про «Сад наслаждений», ясное дело, я помалкивала. Этот роман мы с Джанфранческо то и дело перечитывали и не раз собирались познакомиться с описанными там наслаждениями, но я все не могла набраться храбрости. Джанфранческо легко мирился с моими страхами и уверял, что не потребует ничего такого, к чему я не буду готова. Однако по мере того, как приближался мой шестнадцатый день рождения, я чувствовала, что вот-вот решусь.

Государственные запреты, касающиеся непристойностей, распространялись даже на лекции по половому воспитанию, но профессоресса Сольди считала важным рассказать нам об опасностях раннего секса. За первые мои два года в училище четверо старшекурсниц внезапно бросили учебу и вышли замуж. В послевоенные годы подобные случаи участились. Происходило это по одной и той же причине, а профессоресса Сольди была твердо убеждена, что дети не должны появляться на свет лишь из-за элементарного невежества родителей.

Чтобы обойти запреты на просветительскую работу по половому воспитанию, лекцию решено было провести в рамках курса по развитию ребенка.

Родителям разослали письма, где сообщалось, что в училище будет проведена лекция на соответствующую тему, но обнаженных тел показывать ни в коем случае не станут. Тем не менее некоторых пятнадцати- и шестнадцатилетних студенток родители в этот день в училище не пустили. Чтобы попасть на занятие, одна из девушек подделала отцовскую подпись. Моя мама не возражала – думаю, она даже обрадовалась, что ей не придется обсуждать со мной такую щекотливую тему.

«Развитие ребенка» преподавала коренастая и чопорная профессоресса Пальяччи, которую никто особенно не жаловал. Ее зубы – почти все цвета кофе с молоком – росли не просто вразнобой, а еще и боком. В отличие от большинства других преподавательниц, она была старой девой.

Профессоресса Пальяччи поприветствовала нас деловой улыбкой, на мгновение обнажив неровные зубы. Было совершенно очевидно, что она хочет побыстрее пережить предстоящую лекцию.

На доске у нее за спиной висела репродукция классического изображения Адама и Евы. Начала преподавательница с того, что показала на изображение Евы и сообщила, что наши с ней тела похожи, потому что у нас тоже есть вагина и яичники. В яичниках производятся яйцеклетки. Яйцеклетка – первый необходимый элемент для зачатия ребенка. Тут мы ничего нового не узнали, эта тема уже затрагивалась в самом начале семестра, на занятиях, посвященных менструальной гигиене, хотя менструации на тот момент не было лишь у одной из студенток.

Затем профессоресса переключилась на Адама. С задних рядов послышалось приглушенное хихиканье. Профессоресса Пальяччи раздула ноздри и смерила нас неодобрительным взглядом – всех, не только хохотушек, – после чего громко откашлялась и как-то неопределенно махнула в сторону Адама указкой.

– Мужское тело отличается от женского наличием небольшой трубки, которая называется «пенис», и двух желез – яичек. Яички вырабатывают сперму, а наружу она выходит через пенис. Сперма – второй необходимый для зачатия элемент.

На картине, ради приличий, все упомянутые органы были прикрыты фиговыми листиками.

– Чтобы мужская сперма соединилась с женской яйцеклеткой, необходимо вступить в половой контакт. Во время него пенис мужчины твердеет, а вагина женщины становится липкой, это свидетельствует о том, что вагина готова принять в себя пенис. Такой акт называется соитием.

Чтобы продемонстрировать, что имеется в виду, профессоресса Пальяччи не стала доставать наглядные схемы или рисовать на доске. Пенис она изобразила, выпрямив средний палец левой руки, а вагину – сложив колечком указательный и большой пальцы правой. Затем принялась ритмично засовывать средний палец в колечко и вытаскивать обратно.

– Как мы уже усвоили, яички мужчины вырабатывают сперму, – продолжала она, не прерывая своей демонстрации. – Немного погодя мужчина почувствует, что сперма готова выйти наружу. – Средний палец нетерпеливо задергался. – Когда же сперма попадает в вагину, половой акт завершается и мужчина вынимает пенис. Сперма в это время плывет навстречу яйцеклетке. Таким образом происходит зачатие ребенка. Вопросы, девушки?

Студентки ерзали и отводили глаза. Одни озадаченно хмурились, другие явно пришли в ужас. Несколько девушек по-прежнему с трудом сдерживали смех. Но вопросов не последовало. Профессоресса Пальяччи явно обрадовалась.

– Разумеется, вы выйдете замуж только через несколько лет, поэтому пока ни о чем не тревожьтесь. А когда придет время, можно и потревожиться чуть-чуть. Девушки часто спрашивают, больно ли это. Скрывать не стану, сперва будет больно. Даже кровь может пойти, да и неловко поначалу. Но тут как с любым другим навыком. Вспомните, как вы впервые в жизни сели на велосипед. Вам было трудно удержать равновесие, правда? Наверняка большинство из вас падало, и не раз. Вот и с соитием точно так же.

Вскоре она нас отпустила, и мы тихо вышли из аудитории.

– Я никогда, ни за что на свете на это не соглашусь! – воскликнула девушка, подделавшая отцовскую подпись. И неудивительно: если верить описанию профессорессы Пальяччи, секс сводился к физиологическому акту проникновения, а ради такого ни одна девушка не захочет пожертвовать своей «липкой» вагиной. Но я-то знала, что бывает по-другому.