Когда я вернулась в «Парадизо», Джанфранческо ждал меня на крыльце.

– Ну как? – Он обнадеживающе улыбнулся, но, видимо, мое выражение лица говорило само за себя. – Ох, Грациэлла, мне ужасно жаль.

Он обнял меня и поцеловал в лоб.

– Похоже, молились мы недостаточно, – сказала я.

– Когда к застройщику перейдет право собственности?

– Уже перешло. Он дал мне два дня на то, чтобы освободить дом от мебели. Поззетти согласились оставить ее у себя, пока я не решу, что с ней делать.

У меня в голове не укладывалось, что все и впрямь кончено. Ни мешка с золотом, ни груды банкнот мне не досталось – Фурбони велел переслать вексель курьером на мой адрес в Помаццо. Я получила лишь квитанцию и не могла отделаться от ощущения, будто продала душу за клочок бумаги.

Я устало опустилась на крыльцо рядом с Джанфранческо, раздумывая, рассказать ли ему все, что я узнала про дзию Мину, но он меня опередил:

– Я еще поискал, но ничего путного не нашел. Кажется, тайну фамилии твоей тети мы так и не раскроем.

– Ну, я зато много чего выяснила, – сказала я.

Я пересказала историю, которую узнала от Фурбони, и Джанфранческо побледнел. Он дважды попросил меня повторить ее, а потом надолго замолчал.

– Я в таком ужасе, что слов не нахожу, – проговорил он наконец. – Бедная девочка! Неужели кто-то в здравом уме способен сотворить такое с ребенком? Знал ли отец про Одетту Коломбино и про дзию Мину, неизвестно, но деда он ненавидел в любом случае. И поделом! Тот вообще ничьей любви не заслуживает. – Джанфранческо стиснул кулаки. – Вот бы сейчас вернуться домой и спалить его портрет. Оттого что во мне его кровь течет, я на всю жизнь опозорен.

– Ни ты, ни твой отец не виноваты в том, что натворил Карло Маркезини, – сказала я. – Твой отец был хорошим человеком. И ты тоже хороший. В отличие от деда. Но так уж мир устроен – есть в нем ужасные люди, которые только зло вокруг себя и сеют.

– Тоже верно. И, по крайней мере, у тебя, дзии Мины и твоих родителей был прекрасный дом.

– Был, – вздохнула я. – Но его уже не вернуть.

Я оглядела заросший огород. Из травы кое-где выглядывали пожухшие кусты помидоров.

– Как же тяжело расставаться с родным домом, – сказала я. – А теперь, когда я знаю, как он связан с твоей семьей, мне еще хуже.

Джанфранческо сжал мою руку:

– Как тебя утешить, Грациэлла, я не знаю, но если хочешь, давай я помогу тебе собрать вещи. За несколько дней мы точно все успеем, а потом ты вернешься к родным и начнешь новую жизнь. Ты теперь женщина обеспеченная. Только представь, какой чудесный дом ты сможешь купить! И там начнется история твоей новой семьи. С чистого листа. – Он кашлянул. – И муж твой, наверное, порадуется, что у тебя теперь будет свое гнездышко.

Я молча отвела глаза.

– Грациэлла? Ты скажи, если я лезу не в свое дело, но ты такая грустная, и, по-моему, не только из-за «Парадизо». Что происходит? О Лючии ты мне рассказала все что только можно, но едва я завожу разговор о твоем муже, как ты меняешь тему.

Отвечать не потребовалось – все и так было написано на моем лице.

– А ты? – спросила я. – Вроде в июле женишься, а про невесту свою ничего не рассказываешь.

Теперь взгляд отвел Джанфранческо.

– Ее зовут Изабелла, – сказал он.

– Я думала, ты уже женат. Мне несколько лет назад говорили, что ты женишься.

– Несколько лет назад? Тогда по деревне какие только слухи не ходили. Кто-то, кажется, даже наплел, что я уехал миссионерствовать в Африку. Кто тебе сказал, что я женюсь?

– Твоя мать.

– Что-о? Ты серьезно?

– Еще как. Она сказала, что ты помолвлен с девушкой по имени Анна.

Джанфранческо нахмурился:

– Я вроде вообще ни одной Анны не знаю. И ни одной не предлагал руку и сердце, уж в этом я уверен. Когда моя мама тебе такое сказала?

– В 1955-м, в конце лета.

– Чушь какая-то. Это точно?

– Точнее не бывает. Твоя мать заказала у моей вышивку – целый комплект постельного белья. Дескать, подарит его тебе на свадьбу.

– Мама иногда чудила, это да, она тогда еще кучу таблеток принимала. Но зачем так сказала, ума не приложу.

– Да просто старалась меня от тебя отвадить. Конечно, тогда я не догадалась, зато сейчас поняла. Мы ведь ее благословения так и не дождались, верно?

– Это еще мягко сказано.

– Твоя мама поступила так, как считала правильным. Она не хотела, чтобы ты всю жизнь потратил на необразованную деревенскую девчонку.

– Ох, Грациэлла, не надо так!

– У нас все равно ничего не вышло бы, правда? Даже дзиа Мина меня предупреждала. Она не раз говорила, что мужчины твоего круга на таких, как я, не женятся.

Джанфранческо взял меня за руку.

– Грациэлла, эти косные предрассудки уже в прошлом. Классовая принадлежность и социальный статус больше ничего не значат. Мы с тобой были совсем юными, это верно, но любили по-настоящему. Лучше бы я тогда взбунтовался против матери. Я прекрасно понимаю, почему ты не отвечала на мои письма.

– На твои письма? Ты о чем?

– Ну, на те, которые я посылал тебе из Милана.

– Я никаких писем не получала.

– Я тебе их две дюжины послал, не меньше, и еще с дюжину у меня храбрости не хватило отправить. В тот день, когда ты к нам зашла и узнала, что я вернулся из летней школы, я ничего тебе толком не объяснил, потому что за дверью стояла мама и слушала каждое мое слово. Я так струсил, что сам не свой был. Мама пригрозила, что если я с тобой не порву, она расскажет твоей матери, что между нами было. Я не хотел втягивать тебя в неприятности, поэтому пришлось подчиниться. Но все это я в письмах потом объяснил.

– Я не получила от тебя ни единой весточки. Вы с мамой словно испарились. Никто даже не знал, куда вы делись.

– Мы переехали в Милан. Матери тяжело было зимовать в разваливающемся поместье. К тому же она боялась, что я брошу учебу и пожертвую будущим ради тебя. Последний курс Классического лицея я окончил уже в Милане и там же поступил в университет. И с тех пор почти не приезжал.

– Синьора Грасси однажды видела, как вы с матерью на машине ехали. Я надеялась, ты ко мне зайдешь, но так тебя и не дождалась и решила, что больше тебе не нужна.

– Я не зашел к тебе по одной-единственной причине: ты не отвечала на мои письма, вот я и решил, что это я тебе больше не нужен. Но позже, когда наступило лето, я приезжал тебя искать.

– Да ты что?

– И даже не один раз. Но стоило мне выехать из дома, как я начинал думать, что ты меня видеть не захочешь, и разворачивался. И все равно надеялся, что пусть ты и разозлишься на предложение остаться друзьями, я тебя хотя бы не потеряю. Однажды я даже чуть не столкнулся с тобой в деревне. Ты была очень красивая, в чудесном розовом платье, но подойти у меня не хватило храбрости. А через неделю или около того я увидел, как тебя катают на мотоцикле. А потом вас еще моя мама встретила. Я понял, что упустил свой шанс, и все-таки мне хотелось напоследок попытаться хоть что-то исправить. Я снова приехал с тобой поговорить, но дзиа Мина вполне однозначно потребовала, чтобы я оставил тебя в покое, потому что у тебя теперь есть парень, Джино. И еще она велела перестать тебе писать.

– Дзиа Мина знала про письма?

– А то! Похоже, они доставлялись прямиком к ней в печку.

Его слова будто били меня наотмашь. Мне хотелось кричать, рвать на себе волосы от ярости, рыдать и скрежетать зубами, но вместо этого я глубоко вздохнула и сказала:

– Как же скверно вышло.

– Ты-то ни при чем, – сказал Джанфранческо, – это я виноват.

– Я и не извиняюсь. Мне просто обидно. Жалко же, что все вот так обернулось и мы друг друга потеряли.

– Но теперь-то нашли. И еще не поздно. Давай снова будем друзьями, идет? – Он обнял меня за плечи и прижался ко мне щекой. – Нас с тобой объединяет общее прошлое, Грациэлла, а это значит, что куда бы нас ни завела жизнь, эта связь обязательно сохранится в той или иной форме. Поэтому давай ею воспользуемся – станем дружить, будем рассчитывать на добрый совет и подставленное плечо. Как только тебе понадобится помощь, позови меня, и я сделаю все, что в моих силах. Я понимаю, что твоя жизнь складывается иначе, и не ожидаю от тебя того же, но знай, я всегда буду рядом, клянусь. Я скучал по тебе так, что словами не выразить. Расставшись с тобой, я будто опустел внутри.

Мы долго сидели, обнявшись, пока Джанфранческо легонько не подтолкнул меня локтем:

– Вставай, друг мой милый, иначе мы так весь день проболтаем, а у нас дел полно. – Он вскочил и стянул меня за руку с крыльца. Я едва не бросилась ему в объятья.

Мы поставили на обочине старую грифельную доску Сальваторе и написали, что устраиваем распродажу. Некоторые вещи мне все равно были не нужны – садовые инструменты, тележка, на которой мы возили на рынок овощи, кое-что из мебели. Слухи быстро разлетелись по деревне, и вскоре во двор потянулись желающие посмотреть товар.

Мое приданое никто не трогал с тех самых пор, как я второпях засунула его в платяной шкаф. Я принялась доставать вышитое белье и складывать как полагается. Оно ужасно помялось – мама наверняка расстроилась бы.

– Хочешь взглянуть на твои свадебные простыни? – предложила я Джанфранческо.

– А они что, у тебя остались?

– Да. Твоя мама так за ними и не зашла.

Достав с полки сверток в коричневой бумаге, я разложила простыни на кровати. В отличие от всего остального белья, их я удосужилась сложить аккуратно, и теперь они показались мне даже красивее, чем прежде.

– Если хочешь, забирай, – предложила я, но Джанфранческо покачал головой:

– Нет.

– Но это же для тебя сшито. Разве что монограмма неправильная.

– Д. А. М.? Это мои инициалы. Джанфранческо Амилькаре Маркезини. У меня двойное имя, второе в честь отца. Мать все-таки не настолько с ума сошла, чтобы еще и женить меня на девушке, чье имя начиналось бы на А.

– Я сейчас все заново заверну – и забирай, – сказала я.

– Нет, – твердо ответил он.

– Почему?

– Проводить медовый месяц на вышитых тобой простынях было бы крайне странно и неправильно. Оставь их себе.

Мы смотрели на чудесный свадебный комплект, который никому из нас оказался не нужен. Джанфранческо как будто задумался о чем-то своем. Он надолго затих, а затем провел рукой по волосам и вздохнул.

– Что же мне делать, Грациэлла? – спросил он. – По ночам я лежу и ломаю голову над тем, правильно ли я поступаю, что беру Изабеллу в жены.

– Ты любишь ее?

– Она очаровательная девушка, очень милая, – уклонился он от ответа.

– Если ты не уверен, зачем тогда жениться? Изабелла беременна?

– Господи, нет, конечно! – воскликнул Джанфранческо. – Это исключено. – Он уронил голову на руки и безучастно проговорил: – Мы познакомились два года назад. До нее я ни с кем, кроме тебя, больше не встречался.

– Что, вообще ни с кем?

– Вообще. Я посерьезнел, стал книжным червем, сосредоточился на учебе, а на таких девушки не больно-то вешаются. А потом познакомился с Изабеллой, и все у нас было чудесно. То есть сейчас, конечно, тоже. Она очаровательная девушка. С ней моя жизнь стала ярче. Однако Изабелла из очень консервативной семьи, и ее родители строго ограничивают время, которое нам разрешается проводить вместе. В таких условиях сложно хорошо узнать человека.

– Но почему ты решил жениться, если пока толком ее не знаешь?

– Вообще-то жениться я сперва и не собирался, но на меня ее отец начал наседать. – Джанфранческо потер шею, словно вдруг ощутил присутствие будущего тестя. – Мы с ним ужинали незадолго до Рождества, и он вдруг поинтересовался, серьезные ли у меня намерения. Когда дело дошло до кофе, мы с Изабеллой уже были официально помолвлены. Я еще и осознать не успел, во что ввязался, а все уже принялись готовиться к свадьбе. Всего через несколько дней уже решили, когда будет венчание. Платье Изабелле сшили еще давно. Ее мать разослала приглашения. И все это случилось как раз тогда, когда я занялся продажей поместья, поэтому Изабелла с матерью сейчас присматривают для нас дом в Милане. Я и раньше там думал квартиру приобрести, но маленькую, скромную, на меня одного, чтобы маме побольше денег досталось. А вот Изабелла с матерью ищут большой дом – с расчетом, что там будут расти наши дети. Если я им такой и куплю, у меня ни гроша не останется, поскольку недвижимость в Милане несусветно дорогая. А Изабелла так радуется и так ждет переезда… Мне ужасно стыдно, но я ее восторга не разделяю.

Погрузившись в раздумья, мы машинально перебирали вещи в шкафу. Я знала, что Джанфранческо чувствует то же, что и я, – жалеет, что мы упустили свое счастье, – и, как ни странно, это меня утешало. Немного погодя он выглянул из-за горы белья и сказал:

– Грациэлла, ты только посмотри!

И протянул мне жестяную коробку. Я открыла крышку, ожидая увидеть еще какую-нибудь утварь, но коробка оказалась набита деньгами.

– Может, это сбережения дзии Мины? – предположила я.

У стенки коробки пряталась красная записная книжка. Я пролистала ее: на каждой странице пестрели даты, заметки и аккуратные столбики цифр. Почерк был не похож на тетин, это явно писала моя мама. Банкноты она сворачивала в трубочки по десять тысяч лир. Всего в коробке хранилось одиннадцать трубочек и несколько отдельных банкнот. Если верить записной книжке, получалось, что мама копила эти деньги более десяти лет, вплоть до того самого дня, когда ее увезли в больницу. Каждую неделю она откладывала сколько могла, иногда всего пятьдесят лир, а порой целую тысячу. Кроме того, здесь она прятала ту часть моей зарплаты, которую велела отдавать ей на хранение. Тайна потерянных пятнадцати тысяч прояснилась. Эта сумма, самая крупная в коробке, значилась в блокноте последней.

Значит, мама вовсе не бредила в горячке, уверяя, что скопила достаточно, чтобы я могла закончить учебу. Я просто-напросто не там искала. Я закрыла руками лицо и зарыдала.

Тем вечером я пошла к Поззетти и позвонила Джино. Я не разговаривала с ним с самого отъезда, и он злился.

– Ты чего не сказала мне, когда договор подписала? – спросил он. – И почему не предупредила, что вексель с курьером пришлют? Мне пришлось с работы пораньше отпрашиваться, чтобы в банк успеть. Ты когда возвращаешься?

– Завтра. Но я последним поездом поеду, поэтому дома буду совсем поздно. Тут еще полно дел. Покупатель хочет, чтобы я все вещи вывезла.

– Могла бы и оставить все как есть. Пусть бы как-нибудь сам разбирался. Твое древнее барахло нам ни к чему.

Мне почудилось, будто Джино хотел добавить что-то еще, но замялся.

– Ладно, – сказал он наконец, – я тебя встречу завтра вечером. Только жди на платформе, чтобы я тебя по всему вокзалу не искал.

Я вернулась в «Парадизо». Джанфранческо я нашла в сарае – он заканчивал разбирать инструменты.

– Ты как? Все в порядке? – спросил он.

Я кивнула, но моя подавленность от него не укрылась. Ужас, охватывавший меня при мысли о возвращении в Помаццо и о битве с Джино, которую предстояло выдержать, не отпускал, не давал дышать.

– Я вот что подумал, – сказал Джанфранческо, – мы тут почти со всем управились. Может, завтра утром съездим посмотреть на дома, о которых говорил Фурбони?

– Ну давай, – без особой радости согласилась я.

С тех пор как мы снова встретились, мы уже несколько раз целовались при встрече и прощании. Джанфранческо постоянно обнимал меня, стараясь утешить. На крыльце мы сидели, прижавшись друг к дружке. Поддайся мы чувствам – и любое из этих незначительных проявлений близости грозило перерасти в нечто большее. В конце концов так оно и вышло: на пороге сарая Джанфранческо нежно положил мне руку на талию, я обернулась, притянула его к себе и прижалась губами к его губам. Он тотчас же ответил на поцелуй. В порыве страсти – всеобъемлющей, не знающей страха – у нас перехватило дыхание. Мы словно неслись навстречу друг другу на огромной скорости, пока не слились в одно целое.

Никто не задавался вопросом, правильно ли мы поступаем. Я была замужем. Джанфранческо готовился к свадьбе. Но ни в ту секунду, ни после, до самого утра, это значения не имело. Мы наслаждались друг другом на шелковых свадебных простынях – страстно, восторженно, ласково, нежно – и никак не могли насытиться.

Когда сквозь ставни просочились лучи рассветного солнца, мы, обнявшись, лежали на вышитых гиацинтах, пионах и апельсиновых цветах.

– Грациэлла, – произнес Джанфранческо, и я уткнулась ему в шею и ощутила тепло его дыхания, – просто друзьями нам стать не получится, верно?

Все, что скопила мама, я отнесла в банк в Пьеве-Санта-Кларе и открыла там сберегательный счет. Все ради Лючии: пусть у нее будет запас на черный день, подарок от бабушки. Когда я передавала клерку рулончики банкнот, мне почудилось, будто мама улыбается мне с небес.

Потом я медленно направилась домой по Северной дороге и вернулась, как раз когда Поззетти с сыновьями выносили последнюю мебель. Платяной шкаф дзии Мины они разобрали и теперь по частям перетаскивали к себе в дом. К обеду вещей в «Парадизо» не осталось.

Джанфранческо доехал со мной на автобусе до станции. Мы уселись на скамейке на платформе и стали ждать. У нас нашлось бы друг для друга множество недосказанных слов, но мы молчали. До прибытия поезда оставалось всего несколько минут, когда Джанфранческо достал из сумки красный бархатный футляр с золотой вышивкой и сказал:

– Пускай это будет подарок для твоей малышки Лючии.

В футляре лежало редкое издание романа Алессандро Манцони «Обрученные», когда-то принадлежавшее Амилькаре Маркезини, – то самое, которое Джанфранческо приносил мне в детстве.

– Но это же очень ценная вещь, и принадлежала она твоему отцу. Ты уверен? – Я провела пальцем по серебряному тиснению на обложке.

– Да. – Джанфранческо погладил меня по руке. – Я только рад буду, если Лючии понравится, тем более что ты назвала ее в честь главной героини. Папа наверняка поступил бы так же. Впрочем, Лючия дорастет до этой книги лишь через несколько лет.

– Спасибо, – поблагодарила я и нежно поцеловала его в губы.

Мы так и сидели, касаясь друг друга носами, когда раздался свисток, предупреждающий о приближении поезда.

– Спасибо, – повторила я, – спасибо тебе за все.

– У меня тут еще кое-что есть. – Он на секунду замялся, но снова открыл сумку и достал стопку конвертов. – Это письма, которые я писал тебе, но так и не отправил, – сказал он. – Тебе вовсе не обязательно их читать. Если хочешь, можешь все сжечь. Но знай, что каждое слово в них – правда.

Писем оказалось двенадцать. Первое было написано в августе 1955-го, всего за несколько дней до моего знакомства с Джино, а последнее – перед Рождеством 1956-го.

Каждое следующее письмо дышало все большей страстью – возможно, потому, что Джанфранческо понимал: это он отправлять не станет. Я читала слова, полные любви, вожделения, восхищения, боли, раскаяния и одиночества, и узнавала те чувства, что когда-то испытывала сама.

В последнем письме, написанном в декабре 1956-го, Джанфранческо нежно и печально поздравлял меня со свадьбой и желал всего самого лучшего.

Всю поездку я читала и перечитывала его размышления и признания. Джанфранческо вновь и вновь обвинял себя в трусости. Прежде я тоже считала его трусом, но, отдав мне эти письма, он как будто протянул мне свое сердце на ладони – куда уж храбрее.

Помимо писем, Джанфранческо оставил мне свой рабочий номер и сказал, чтобы я звонила когда захочу. Домашний он мне тоже пообещал дать – как только продаст «Кашину Маркезини» и обзаведется жильем в Милане.

Я так долго держала листок с номером перед глазами, что заучила его наизусть, но понимала, что просто приятельствовать, как мы намеревались вначале, у нас все равно не получится. Как сказал Джанфранческо, друзьями нам не стать.