На платформе царила суета, пассажиры сновали взад-вперед. Наконец я разглядела в толпе Джино – он стоял у доски объявлений и курил. Я протолкалась к нему, прижимая к себе сумку, в которой лежали книга Амилькаре Маркезини и письма Джанфранческо.

– Ты чего-то бледная, – заметил он, и я подумала, что, возможно, так выдает себя супружеская измена. Я почти не сомневалась, что у меня все на лице написано и Джино вот-вот догадается, в чем дело. Когда он забрал мою сумку, у меня чуть сердце не остановилось. – Давай быстрей, я машину оставил там, где парковаться нельзя.

Он потащил меня через толпу к выходу.

Лавируя в пробках, Джино костерил других водителей и сигналил пешеходам. Я сидела молча. Он явно волновался, но вопросов о моей поездке не задавал, и от души у меня немного отлегло. Когда мы отъехали подальше от центра и дорога стала свободнее, Джино нарушил молчание.

– Ты все успела? – спросил он.

– Да.

– Смогла продать то барахло, которое нам не пригодится?

– Кое-что смогла. Остальное у Поззетти оставила.

– Много выручила?

– Около пятидесяти тысяч.

– И все? Лучше б остальное тоже продала. Нам дороже обойдется все это дерьмище древнее сюда тащить.

На Джино я даже не смотрела. Возвращаться не хотелось настолько, что голова и тело будто свинцом налились. Мне предстояла битва, а все мои силы словно остались в Пьеве-Санта-Кларе.

На въезде в Помаццо Джино свернул на обочину и затормозил.

– Мы почему остановились? – спросила я.

Он ухмыльнулся, наклонился ко мне, ухватил за обе щеки и поцеловал с такой силой, что у меня аж зубы заныли.

– У меня шикарная новость! – объявил он, чуть не лопаясь от восторга. – Я просто говорить не хотел, пока ты не вернешься. Сюрприз готовил! Для меня Бартокки цену снизил! – Джино дышал мне в лицо, и изо рта у него пахло табаком. И смотрел он мне прямо в глаза. – Как раз сегодня договор и подписал – я покупаю и мастерскую, и фирму, и квартиру! Вообще-то я тебя хотел дождаться, но Бартокки раздобрился, и я боялся, что упущу свой шанс. Грациэлла, мастерская с квартирой наконец-то наши!

– Что-что ты сделал?! И сколько Бартокки потребовал?

– Двадцать шесть миллионов лир, – радостно выпалил Джино. – Я сказал, что у нас пока только восемнадцать есть, и он согласился, чтобы остаток мы выплатили в рассрочку в течение следующего года. И еще он просит десять миллионов за мастерскую и все оборудование, включая автобуксир. Мы попросим взаймы у моего старика, он уж точно не откажет, а мы потом вернем ему с выручки. Ну не чудо, а? У нас теперь будет собственное жилье и прибыльное дело!

– Нет! – крикнула я. – Я не хочу там жить! И тетины деньги ты Бартокки не отдашь!

– Так уже. Бартокки все получил.

– Что?!

– Я бы договор подписать не смог, если б залог не внес.

Разум у меня помутился, в голове точно брешь пробили, и теперь оттуда хлестали ярость, неверие и ужас. Сердце бешено колотилось, ком в горле не давал дышать, я отчаянно хватала ртом воздух.

– Что ты наделал?! Как ты посмел? Почему мне ничего не сказал?

– Как это – не сказал? Ты что, теперь будешь делать вид, будто ни о чем не знала?! Я ж тебя прямо перед отъездом туда свозил и ясно дал понять, чего мне хочется. – Он на секунду умолк, а потом угрюмо добавил: – Да ты иначе и не согласилась бы. Я ведь знал, что ты скандал устроишь. Поднимешь крик как тупая истеричка. – Он покрутил пальцем у виска – точно с таким же жестом он всегда говорил о дзии Мине. – Разбиралась бы ты в делах – сразу бы сообразила, что я вложил наши деньги наилучшим образом. А ты так орешь, точно я их на скачках промотал.

– Нет! – снова взвизгнула я, бросилась на него и ударила кулаком в плечо. – Нет! Нет! Ты мои деньги украл! Не наши, а мои! Мои! Как ты посмел?!

Джино схватил меня за руки и отшвырнул на сиденье.

– Уймись! Хватит орать! – рявкнул он. – Варежку захлопни, а не то я тебя силой заткну! Я же ради нас это делаю, забыла? Завтра за обедом расскажем обо всем родителям и попросим у отца в долг. Только, чур, вместе, поняла меня?

– То есть они еще не знают?

– Пока нет. Я решил им без тебя ничего не говорить. Поэтому не вздумай ныть и все портить!

Джино забрал мои деньги совершенно законным путем. С юридической точки зрения он не украл их – трата денег супруги воровством не считалась. Его поступок, хоть и совершенный втайне от меня, ни один судья не назвал бы преступлением. Я ведь даже читала об этом в библиотеке. Могла бы и задуматься! Могла бы сразу догадаться, что он так и сделает. Какая я дура. Дура. Дура. Дура. Дура.

В воскресенье, как только нас позвали за стол, Джино заерзал от нетерпения. Я слышала, как он постукивает ногой, дожидаясь, пока мать разложит по тарелкам каннеллони.

– У нас прекрасная новость! – провозгласил он и заулыбался.

Все повернулись ко мне.

– Еще один ребенок? – спросила Марина.

– Что? Господи, нет, конечно. В этом-то чего прекрасного? – сострил Джино.

Я посмотрела на крошку Лючию и порадовалась, что она так сосредоточенно ковыряла каннеллони, что не обратила внимания на его слова.

– Я покупаю мастерскую Бартокки! – гордо заявил Джино.

Марина взглянула на отца. Тот нахмурился и отодвинул тарелку:

– Серьезно?

– Ну да! Никакой мастерской Бартокки больше не будет. Будет мастерская Бьянки! «Джино Бьянки – любые ремонтно-механические работы». Надо срочно новую вывеску заказать. Большую, с подсветкой!

Отец Джино скрестил руки на груди, широко расставил ноги и откинулся на спинку стула.

– И как ты собрался это провернуть? Мне говорили, что Бартокки за мастерскую кругленькую сумму просит.

– Я с ним договорился, папа, – похвастался Джино. – Сбил цену с сорока миллионов аж до тридцати шести! И это за все – и за мастерскую, и за квартиру, и за оборудование, и за инструменты. За все вместе – даже за буксир!

– И где ты найдешь такие деньги?

– Ну, восемнадцать миллионов мы Бартокки уже отдали. Еще восемь я пообещал выплатить в следующем году, в рассрочку. – Он расплылся в сладенькой улыбке, потянулся ко мне через стол и накрыл мою руку ладонью. Его прикосновение меня обожгло. – И мы с Грациэллой хотели попросить, чтобы ты дал нам взаймы оставшиеся десять – на мастерскую. Пожалуйста.

Отец Джино нахмурился еще сильнее.

– Я не в состоянии дать тебе десять миллионов лир, – ответил он. – С чего ты вообще взял, что можешь рассчитывать на такую сумму? Более того – почему вдруг я должен одалживать тебе столько денег, если ты даже посоветоваться со мной не удосужился, перед тем как заключать такую серьезную сделку? Мне-то казалось, тебе хватит ума со мной поговорить, прежде чем что-то подписывать. И если бы ты спросил, что я по этому поводу думаю, я бы выразил сомнения относительно того, что реальная стоимость квартиры и мастерской хотя бы отчасти соответствует сумме, которую ты согласился заплатить.

Джино сжал мою руку мертвой хваткой.

– Но хот-тя бы ч-чуть-чуть ты поможешь? – выдавил он в ужасе. – Я думал, наша семейная фирма приносит достаточно прибыли.

Лицо у отца Джино побагровело, а вены на висках вздулись и стали похожи на провода.

– Конечно, приносит! Более чем достаточно! – загремел он. – Именно поэтому, когда я восемь лет назад захотел расширить мастерскую, я пошел в банк и получил кредит на строительство. Но пока я его выплачиваю, мне приходится ужиматься. Каждый месяц я отдаю кругленькую сумму банку, поставщикам и сотрудникам. И это не говоря о налогах! И ты бы все это знал, если б хоть раз поинтересовался делами фирмы. Нет, Джино, я не могу тебе помочь.

– Но если сделка не состоится, Бартокки оставит все деньги себе, а я в дураках останусь. И с работы он меня, наверное, выгонит, – запричитал Джино.

– Ага, – согласился отец. – Ты здорово вляпался, сынок.

– А ты знала про сделку? – Марина повернулась ко мне и, увидев мое страдальческое лицо, воскликнула: – Что-о?! Джино отдал все твои деньги Бартокки, а тебя даже не спросил?

Изо всех сил стараясь не заплакать, я кивнула и почувствовала, как Джино сверлит меня взглядом. Марина повернулась к брату.

– Ну ты и мразь! И не стыдно тебе, скотина? – крикнула она.

– Марина! – одернула ее мать. – Обойдись без подобных выражений.

– По-моему, тут и выражения покрепче были бы в самый раз, мама, – парировала Марина. – Джино без ведома Грациэллы прибрал к рукам все ее деньги и теперь рискует их потерять! Обычно в качестве задатка просят пять или десять процентов, а Джино внес ровно половину суммы! Если вторая сторона не подписывает договор, продавец вправе оставить все деньги себе. Для этого задаток и требуют, мама.

– Никто ничем не рискует. Если папа не поможет, я обращусь в банк! – заявил Джино.

– А банк прямо побежит тебе деньги давать! Размечтался! – фыркнула Марина.

– Мнение свое засунь себе в толстую задницу, – окрысился Джино.

Не успела Марина ответить, как ее перебила свекровь.

– Помолчала бы ты, а, – процедила она. – Возможно, Джино правда стоит обратиться в банк. Мысль-то разумная. Мы ведь хорошо знакомы с управляющим. Ему известно, что мы семья уважаемая. Да он даже шоколад нам на Рождество присылает!

– Мама, он знает папу и папину фирму. И точно не даст Джино крупный кредит просто потому, что он ваш сын. Банки иначе устроены. Они требуют гарантий и доказательств, чтобы понимать, что деньги им вернут.

– Ну конечно, вернут. Твой брат работник каких поискать. По-моему, хорошо, что он у нас такой предприимчивый, что собственное дело захотел, – вступилась за сына свекровь. – Банк может дать кредит папе, а Джино будет ежемесячно его выплачивать. – Она посмотрела на мужа. – Может, на этом и сойдемся? По-моему, неплохая идея, как считаешь?

Синьор Бьянки не ответил.

– Ты хотя бы попросил, чтобы Бартокки дал тебе бухгалтерские книги посмотреть? – не отставала Марина от Джино. – Если хочешь, я сама взгляну.

– Нечего тебе совать свой толстый нос в чужие бухгалтерские книги! Я знаю, что дела у него на мази. Я там уже много лет работаю, забыла? От клиентов отбоя нет, и платят они вовремя. Не буду я просить Бартокки показать мне бухгалтерию – еще чего! Он решит, будто я ему не доверяю.

Марина вскинула брови.

– Никто не покупает фирму, не проверив бухгалтерию. Неважно у кого.

– У Бартокки прибыльное дело, повторяю для тупых!

– Откуда ты знаешь? Ты всего лишь подмастерье. Какие там накладные расходы? Вовремя ли твой Бартокки платит налоги? Не задолжал ли он поставщикам? И если задолжал, то успеет ли с ними рассчитаться?

– Я не подмастерье! Я сотрудник! – рявкнул Джино. – А скоро и начальником стану, что бы ты там себе ни думала.

Лючия расплакалась, испугавшись ругани и громких криков. Я посадила ее к себе на колени и принялась успокаивать.

– Отлично. – Марина пожала плечами. – Делай что хочешь. Тебе лучше знать. Ты прав, кто бы сомневался. Ты же у нас всегда прав.

– Марина, не груби Джино, – одернула ее мать.

– Ой, прости, мама! – Марина вспыхнула. – Я и забыла, что твоего золотого мальчика обижать запрещается. И зачем я вообще помочь предложила? Валяй, Джино, покупай фирму, о которой ты ничего не знаешь. Хочешь влезть в долги – ради бога. Ты ведь привык получать все что пожелаешь.

Она встала из-за стола.

– Марина, ты куда? Ты каннеллони не доела, а у нас еще жареный поросенок, – сказала свекровь.

– Я ухожу, мама. Это невыносимо.

– Сейчас не время для зависти, девочка моя!

Марина замерла, открыла рот от изумления и уставилась на мать.

– Для зависти? Ты что, шутишь, мама? Я не завидую – я бешусь. И выбесило меня то, как Джино поступил с деньгами Грациэллы. И то, с каким неуважением он с ней обходится, причем прямо у тебя под носом, в твоем доме, – а ты ему потакаешь. Закрываешь глаза на его эгоизм и глупость. И не просто закрываешь – это из-за тебя он такой тупой и самовлюбленный, ведь тебя послушать, так он никогда не ошибается. Ты всю жизнь его защищаешь. Вот он и вырос избалованным засранцем, от которого толку ноль!

Сперва свекровь оторопело смотрела на дочь, но потом пришла в себя.

– Ну что, Марина, ты закончила? – холодно спросила она, и я заметила, что на висках у нее выступили капельки пота.

– О, я, считай, и не начинала. Впрочем, тебе говори не говори, все без толку. Надеюсь только, что вы что-нибудь придумаете, потому что если из-за выходки Джино Грациэлла потеряет все свои деньги, он перед ней на всю жизнь виноват останется.

– Разумеется, придумаем. Нам-то точно ссуду дадут, даже если Джино откажут.

– Убраться из этого дома было самым правильным решением в моей жизни, – сказала Марина себе под нос, а потом добавила: – Если б это мне что-нибудь понадобилось, вы бы вряд ли стали из кожи вон лезть, чтобы для меня денег раздобыть, правда?

С этими словами она скрылась за дверью.

В договоренность между Джино и его родителями меня посвящать не стали. Как и предупреждала Марина, банк ему отказал, зато согласился дать ссуду его отцу. Я понятия не имела ни о размере выплат, ни о том, какие гарантии потребовались. Все, что я знала, – что Джино с Бартокки ударили по рукам, что мастерскую оформили на имя Джино и что Марина на воскресные обеды больше не приходила.

Не прошло и недели после заключения сделки, как над мастерской появилась новая вывеска: «Джино Бьянки – любые ремонтно-механические работы». Джованни специально приехал, чтобы сфотографировать гордого Джино на ее фоне.

Самоуверенность и самовлюбленность моего мужа расцвели пышным цветом. По случаю покупки он устроил праздник, куда пригласил всех друзей и родных, за исключением Марины. На него со всех сторон посыпались поздравления и пожелания удачи. Свекровь светилась от гордости и восхищалась непривычной смелостью сына. Мне она не сказала ни слова.

Джино был в таком восторге, что даже не замечал, как я злюсь или тоскую, хотя ни того ни другого я не скрывала. Он без умолку болтал о том, как планирует развивать свое дело и улучшать оснащение мастерской.

– Первый год непростой будет – каждый месяц придется платить Бартокки и отцу. Зато на следующий год, как только я с Бартокки рассчитаюсь, сразу установлю покрасочную кабину, – бахвалился он. – Чтоб весь кузов целиком можно было перекрашивать. Это дело прибыльное. Заодно и маляра найму. И еще подъемник куплю, чтобы в яме больше не сидеть. И здание надо достроить, чтобы смотрелось прилично. – Он так и сиял. – И вот еще что: я Бартокки всегда говорил, что машины, которыми он торгует, лучше во дворе выставлять. Вымыть их до блеска и на каждой на лобовое стекло по ценнику налепить. Чтобы как в витрине.

Тут Джино понял, что меня ничего из этого не волнует, и разозлился.

– Вали давай, если хочешь, – кисло бросил он, – скатертью дорога. Возвращайся в ту дыру, из которой я тебя вытащил, и дочку свою забирай. Я за тобой бегать не буду. Мне плевать. Силой тебя никто не держит, так ведь?

Но мы оба понимали, что просто уехать – собрать чемодан и сесть на поезд – у меня не получится. Крох на сберегательном счете едва ли хватило бы, чтобы начать новую жизнь. Забрать Лючию, зная, что, возможно, придется растить ее в нищете, я бы ни за что не решилась. Более того – оставлять Джино все, что моя семья нажила за долгие годы, я считала неправильным. С тяжелым сердцем я смирилась с единственным выбором, который оставила мне жизнь, и решила, что буду довольствоваться тем, что имею.

В свое новое жилище я впервые заглянула в день переезда. Квартира выглядела безрадостно: от сырости повсюду развелась плесень, а комнаты были хоть и просторные, но темные. Окна смотрели прямо в соседнюю стену. Правда, балкон выходил во двор, вот только перилами его так никто и не обнес, поэтому балконную дверь заколотили.

Бартокки прожил в этой квартире двадцать лет и едва ли за все это время толком прибрался хоть в одной комнате. Я неделю оттирала заляпанные жирными руками стены и дверцы. На кухне слой жира был таким толстым, что я чуть ли не отколупывала его от шкафчиков. В почерневшие подоконники въелся сигаретный пепел. Ванная вообще была в жутком состоянии – у меня два литра хлорки ушло на то, чтобы привести ее хотя бы в относительный порядок.

Мы с Джино без лишних обсуждений расселились по разным комнатам. Джино выбрал себе спальню рядом с гостиной, а мы с Лючией обосновались в дальней комнате с видом на кожевенную фабрику. В воздухе вечно висел запах дубленой кожи, даже если я закрывала все окна, а когда труба дымила, смог полностью затягивал небо.

Я надеялась, что мебель из «Парадизо» добавит моей комнате уюта, но когда ее привезли, мне показалось, что она в этом доме лишняя, прямо как я – ее как будто тоже никто не спрашивал, хочет ли она покинуть родные стены и оказаться в совершенно чуждой ей обстановке.

Впрочем, то, что я снова могла спать в моей старой кровати, застеленной бельем, полученным от мамы в приданое, меня немного утешало. Платяной шкаф дзии Мины, теперь принадлежавший мне, занял целую стену. Мне казалось, что зеркала помогут сделать комнату посветлее, но в них отражался все тот же самый сумрак.

Я ходила грустная, зато у Джино точно крылья выросли – став владельцем собственной мастерской, он едва не лопался от гордости. Каждую пятницу он клал на стол деньги на домашние расходы.

– Когда расплачусь с Бартокки, буду намного больше приносить, – говорил он. – Надо только в этом году слегка ужаться.

Злость на Джино не мешала мне выполнять все положенные домашние обязанности. Я готовила еду, стирала одежду, наводила порядок и со знанием дела вела семейный бюджет. На мою стряпню Джино почти не жаловался, разве что супы по-прежнему ненавидел.

– Ризотто у тебя неплохое, – говорил он, когда на тарелке не оставалось ни кусочка, – но лучше бы ты тортеллини научилась делать.

Все это время я без конца думала о Джанфранческо. Его письма я перечитала столько раз, что запомнила наизусть. Прятала я их в наволочке, сохранившей запах его волос. И все же, когда я истязала себя, с нежностью думая о Джанфранческо или размышляя о наших ошибках и упущенных возможностях, мне казалось, будто я тону в бездонном омуте. Наконец я приняла решение, давшееся мне очень нелегко: нашу встречу и ночь в его объятиях я сделала «каменным воспоминанием», своего рода завершением нашей истории; счастливой вспышкой прошлого, но не более того.

Семейный долг велел мне смириться с переездом в Помаццо, обживать новый дом и заботиться о Джино и Лючии. Связь с Пьеве-Санта-Кларой навсегда оборвалась. Мои родные умерли. «Парадизо» продан. Джанфранческо в Милане, строит новую жизнь. Думать о нем все равно что растравливать старую рану.

Я надеялась, что Джанфранческо разделяет мои чувства и понимает, почему я с ним не связалась. Однажды, за несколько дней до их с Изабеллой свадьбы, я решилась позвонить ему, чтобы объясниться, но мне сказали, что Джанфранческо в отпуске и вернется лишь через две недели. Я пришла к выводу, что он, несмотря на сомнения, все же решил жениться, и больше звонить не пыталась.

Ну а мне пришлось удовольствоваться жизнью синьоры Бьянки, супруги Джино Бьянки, механика и владельца мастерской. У меня был выбор: страдать или попытаться найти утешение. Все-таки у меня был дом. И чудесная дочка. А это уже немало.

Что-то и правда изменилось к лучшему – например, у нас появилось собственное жилье и мне больше не нужно было ходить на цыпочках вокруг свекрови, стараясь не раздражать ее своим присутствием. И Лючии теперь хватало места для игр, пускай и не на улице.

Еще я подумала, что утешение можно найти, придумав себе какое-нибудь занятие помимо домашних забот. Придвинув к окну мамин швейный стол, я поставила на него лампу – получилось рабочее место. На деньги, вырученные от продажи тетиных вещей, я купила электрическую швейную машинку и первым делом сшила миленькое платьице для Лючии. Не хватало только пуговиц.

Отправившись за ними в город, я обнаружила, что на месте прежней галантерейной лавки открылся новый магазин. Витрина его поражала разнообразием роскошной одежды для особых случаев. Из любопытства я заглянула внутрь.

На смену старомодным полкам пришли современные застекленные шкафчики, в которых красовались диадемы, атласные перчатки и шелковые бутоньерки. Свет гигантской хрустальной люстры отражался в невероятных размеров зеркале с позолоченной рамой и искрился в стразах и жемчугах, которыми были расшиты венчальные платья и сорочки, какие надевают на первое причастие и крестины. Пахло там чистой накрахмаленной тканью и цветами – на сверкающей стеклянной стойке стояла ваза с лилиями.

Такого чудесного магазина я в жизни не видела. Я долго стояла, любуясь этим сказочным царством роскошных одеяний. Мне казалось, такой бутик ожидаешь встретить в большом городе, но уж никак не в Помаццо.

– Вам помочь? – Из подсобки вышла молодая женщина.

– Мне пуговицы нужны. Я и не знала, что галантерейная лавка съехала.

– Я этот магазин только на прошлой неделе открыла, – ответила она, – но пуговицы у меня есть. Правда, в основном нарядные. А вам какие нужны?

– Нарядные как раз подойдут. – Я развернула платьице.

– Вы это сами сшили? – спросила она.

– Да.

– Потрясающе! – Она повертела платье в руках. – Скажите, а подзаработать вы случайно не хотите?

За следующий месяц я успела вышить три свадебных платья, два платья для первого причастия и крестильную сорочку. Гонорар меня приятно удивил: жители Помаццо платили щедро и охотно.

Моя комната превратилась в ателье. Я купила манекен и развесила на стене фотографии свадебных платьев. Работая над заказами, я слушала радио и подпевала знакомым песенкам, а Лючия сидела на полу, болтала и играла с тряпичными куклами, которые я для нее смастерила. Губы у них были ярко-красные, глаза огромные, зеленые, а волосы я сделала из шерсти, совсем как у тех кукол, что когда-то шила для меня мама, разве что одеты дочкины были наряднее.

Вскоре я уже скопила пятьдесят тысяч лир. Деньги я складывала в ту же коробку, где когда-то лежали мамины сбережения. Я прятала ее в платяном шкафу, на самой нижней полке, за постельным бельем. Дверцу я всегда запирала, а ключ хранила под матрасом. К этому времени я уже поняла, что лучше держать деньги подальше от Джино.

Когда я нашла чем себя занять и как подзаработать, настроение мое существенно улучшилось, и наши с Джино отношения достигли своего рода равновесия, особенно учитывая, что виделись мы не так уж часто. Каждое утро в половине восьмого он открывал мастерскую, а закрывал ее только в половине девятого вечера. На обед Джино забегал, но ненадолго, а к вечеру так выматывался, что засыпал сразу после ужина, едва коснувшись головой подушки.

Покупая мастерскую, Джино и не представлял, какой отдачи она требует. Он-то привык работать определенное количество часов в неделю и не понимал, что сам Бартокки трудится намного больше – занимается срочным ремонтом, сидит над бумагами и счетами. Впрочем, несмотря на гору дел, воодушевления у Джино не убавлялось.

– Первый год всегда самый трудный, – говорил он, – но как только мы расплатимся с Бартокки, я смогу передохнуть и найму помощника. Сейчас-то я за двоих вкалываю.

Нашей семейной относительно мирной жизни едва хватило на полгода. Нрав у Джино делался все более вспыльчивым, но я списывала это на то, что работал он по двенадцать-тринадцать часов шесть дней в неделю. Он даже перестал встречаться по вечерам с друзьями.

Однажды за ужином он посмотрел на меня и сказал:

– Теперь чего, всегда так будет или как?

– Ты о чем?

– Не делай вид, будто не понимаешь. Я думал, мы спать будем вместе, как муж и жена. Когда ты в другую комнату ушла, я ни слова не сказал, думал, это на неделю-другую или на пару месяцев, а потом мы снова станем спать как и полагается. Я дал тебе время привыкнуть. Но нет. Я из сил выбиваюсь, чтобы тебя обеспечить, квартиру новую купил, как ты хотела, а ты, значит, не желаешь больше со мной в одной кровати спать?

Я давно боялась, что Джино заведет этот разговор, и напрасно молилась, чтобы мои опасения не сбылись.

– Мне казалось, тебе все равно.

Я надеялась отвертеться, но он только сильнее разозлился.

– Ты о моих чувствах вообще не думаешь, да? У тебя-то потребностей нет, зато у меня есть.

Ссориться мне не хотелось, но и сдаваться я не собиралась.

– Нам надо подождать, – неубедительно промямлила я.

– Это еще что за отговорка? – бросил он и вышел из кухни.

После этого разговора отношения у нас совсем разладились. Порой Джино откуда ни возьмись вырастал у меня за спиной. Я мыла посуду и внезапно чувствовала шеей его дыхание. Несколько раз я просыпалась среди ночи, услышав, как Джино идет в ванную, и замирала, когда мне казалось, что по дороге назад он хочет заглянуть ко мне в комнату и уже стоит на пороге. Но вскоре шаги удалялись, дверь в его спальню закрывалась.

Однажды вечером Джино отодвинул тарелку, положил локти на стол и потер глаза. Вид у него был даже более хмурый, чем обычно.

– Фабрика, где делают солнцезащитные навесы, ищет работниц, умеющих пользоваться швейной машинкой, – сказал он. – Сходи спроси, может, тебя возьмут.

– С какой стати? Платят на фабриках гроши, а у меня сейчас много заказов на вышивку и подгонку одежды для того нового бутика.

– Да, но тебя же туда не устроили. Никаких гарантий. На этой неделе полно работы, а на следующей сидишь без дела.

– Да не хочу я ни навесы делать, ни на фабрику устраиваться, – ответила я. – Что бы там за фабрика ни была. К тому же тогда за Лючией некому смотреть будет.

– Моя мама с ней посидит.

– Ну уж нет.

Джино уронил голову на сжатые кулаки и долго смотрел в одну точку, а потом буркнул:

– В прошлом месяце я не заплатил Бартокки, а в этом не смогу ни Бартокки заплатить, ни отцу.

– Почему?

– А ты как думаешь? Потому что заработал недостаточно.

Я с трудом верила, что передо мной Джино, – казалось, сейчас у нас на кухне сидит кто-то совсем другой. Слишком устав, чтобы что-то из себя строить, он с редкой для него искренностью признался, что дела обстоят вовсе не так уж и радужно.

Опыта и навыков Джино недоставало, и справиться он мог далеко не с любой поломкой. На него посыпались жалобы, постоянных клиентов поубавилось, а новых не появилось. За некоторые заказы он даже не брался – просто потому, что не знал, как подступиться к ремонту. Мне казалось, что он работает по многу часов, но на самом деле чаще всего он сидел в подсобке и курил пачку за пачкой.

Торопясь стать хозяином мастерской, Джино не удосужился спросить ни о годовой прибыли, ни о накладных расходах, вообще ни о чем. Марина оказалась права: нельзя было покупать фирму, не заглянув сперва в бухгалтерские книги. Бартокки зарабатывал достаточно, чтобы прокормить себя и выдать Джино скромную зарплату, но не более. Неудивительно, что мастерская так и осталась недостроенной и что цену он охотно снизил.

– Бартокки – врун паршивый, – проворчал Джино. – Притворялся, будто дело у него прибыльное, а на самом деле хрен там плавал. И оборудование толком не работает. Да еще и буксир этот сраный барахлит, непонятно, чего с ним.

За первые полгода, заплатив все налоги, Джино выручил меньше, чем получал, работая на Бартокки, однако узнала я об этом только сейчас – как и о том, что в прошлом месяце, чтобы расплатиться с банком, он продал свой драгоценный мотоцикл.

– Я и машину пытался продать, – угрюмо признался он, – но там надо бензонасос менять, поэтому никто ее брать не хочет, разве что совсем за бесценок.

Когда он наконец поднял глаза, я поняла, что он ждет упреков, однако я не испытывала ничего, кроме жалости, и тем самым сделала ему еще больнее.

– Хочешь, я дам тебе денег? – предложила я. – У меня их не особо много, но тебе, наверное, хватит, чтобы или отцу заплатить, или Бартокки.

Я думала, Джино обрадуется, но вышло наоборот. Он разозлился, отшвырнул ложку и сорвал салфетку.

– Вот дерьмище-то, а! – вспылил он. – Мастерская дерьмовая, и семья не лучше. Одно дерьмо кругом! – Выскочил из-за стола, не доев, и ринулся к себе.

Жизнь наша стремительно превратилась в бесконечную череду ссор. Джино всегда находил к чему придраться. Моя стряпня ему разонравилась.

– Очередное долбаное ризотто! – заорал он однажды и оттолкнул тарелку с такой силой, что та полетела на пол. Я порадовалась, что Лючия крепко спит. – Ты тут весь день сиднем сидела, могла бы и что-нибудь путное приготовить, а не очередную размазню!

Я отдала Джино все, что заработала за месяц, но на следующей неделе он снова попросил денег. Откладывать у меня больше не получалось. Иногда в коробке появлялось несколько трубочек по десять тысяч лир, но долго они там не залеживались. Моего заработка вполне хватило бы на домашние расходы, но содержать мастерскую мне было не под силу, а уж выплачивать обе ссуды – тем более.

Джино добился, чтобы ему дали право на превышение кредита, но это помогло лишь отчасти, потому что очень скоро он достиг наибольшей допустимой суммы.

Я выучила новый термин – «изъятие недвижимости за неуплату» – и молилась о чуде.

– Может, продать мастерскую? – предложила я.

– Нет! – заорал Джино. – Вот расплатимся с Бартокки – и деньги рекой польются. Рано или поздно успеха я добьюсь. А ты, Грациэлла, просто в делах ничего не смыслишь, вот и помалкивай! Я твоих советов не просил!

Отцу о своих промахах Джино рассказывать не желал и попросил – вернее, потребовал, – чтобы я тоже молчала.

– Не смей никому жаловаться, – пригрозил он. – А то еще моя тупая сестрица заявится сюда и будет злорадствовать.

Я боялась, что Джино поднимет на меня руку, и с тех пор, как мы переехали, страх этот только усилился. Когда мы жили у Бьянки, Джино хотя бы мать могла успокоить, заверив всех, что он прав, даже если это было далеко не так, да и перед отцовским авторитетом он тоже всегда склонялся. А вот в нашей собственной квартире защищать меня от нападок было некому, и Джино это знал. Он много чего не понимал, но прекрасно видел, насколько уязвимой сделало меня одиночество. Страха, что он может ударить меня по лицу, было достаточно, чтобы держать язык за зубами.

Шли недели. Счета Джино оплачивал с опозданием или не оплачивал вообще. Бартокки прислал ему платежное требование через юриста. Джино наврал мне, что задолжал всего за один месяц, но сумма оказалась в четыре раза больше.

Однажды продавец шин явился требовать долг и устроил перед мастерской скандал, но денег так и не увидел. Я спустилась на улицу и все оплатила, но Джино так взъярился, что перевернул тележку с инструментами и потом несколько дней со мной не разговаривал.

Продать мастерскую Джино не согласился бы ни при каких обстоятельствах – он боялся, что пойдут слухи. Боялся прослыть неудачником. Боялся, что засмеют. Этот страх, не позволявший ему мыслить здраво, он вымещал на мне.

Тем не менее восьмой месяц в новой квартире мы как-то пережили, и Джино немного успокоился.

– Я вот что подумал, – сказал он однажды, – буду специализироваться на шинах. Шины всегда всем нужны. Работа простая, и я ее вполне осилю. Нужное оборудование у меня есть. Тут я и без помощника справлюсь – все проще, чем с разными поломками возиться, да еще и запчасти под них заказывать.

Его план показался мне разумным. В чем же крылся подвох?

– Только торгует ими полный придурок, – продолжал Джино. – Не хочет отпускать мне шины в кредит, как у них с Бартокки было заведено. Предоплату требует.

– Сколько? – спросила я.

– А сколько у тебя есть?

Он забрал все, что мне удалось накопить, и даже не поблагодарил. Некоторое время нам пришлось питаться макаронами с томатным соусом, зато спустя два дня Джино прислали небольшую партию шин. К несчастью, его репутация уже непоправимо пострадала. Желающих поменять у него шины не находилось.

Хоть Джино и велел никому не рассказывать о наших трудностях, иногда мне хотелось выговориться Марине. Мы с ней не виделись почти год, с той самой злополучной ссоры во время воскресного обеда. К нам в гости Марина не приезжала, и меня мучила совесть – я ведь и сама к ней не заглядывала. Я бы и рада была, но Джино наверняка бы не разрешил, а мне скандалов и без того хватало.

На Рождество Бьянки устроили семейный ужин, но Марина не пришла. Джино весь вечер бахвалился – врал, как прекрасно идут дела и как он планирует расширить мастерскую. Свекровь сияла от гордости и расхваливала его ум и таланты. Свекор, как ни странно, помалкивал. Я вообще ни слова не сказала.

Февраль в 1963 году выдался холодный. Вскоре после того, как Лючии исполнилось шесть лет, мы с ней зашли в кафе погреться. На отоплении мы экономили, и дома стоял такой холод, что одна стена у меня в спальне почернела от плесени.

Я сидела у окна, погрузившись в раздумья, и тут в стекло постучали. Я подняла голову и увидела Марину.

Мы пили какао, шутили и старательно избегали разговоров о Джино и мастерской, но потом Марина сказала:

– Прости, что не заходила. И что не пришла на рождественский ужин. Я по тебе очень скучала, и по Лючии тоже, просто вряд ли меня встретили бы с распростертыми объятиями.

– Я бы тебя встретила именно так.

– Да я не о тебе, а сама понимаешь о ком. После той ссоры за обедом я с матерью ни разу не разговаривала.

Она неспешно отхлебнула какао.

– Грациэлла, я сейчас тебя кое о чем спрошу, и, пожалуйста, расскажи все как есть. Отец хочет знать, правда ли дела в мастерской идут так успешно. Он очень переживает. Джино ему говорит, что все шикарно и что заказов полно, но с выплатами вечно тянет или вообще пропускает их. В прошлом месяце отец ни лиры не получил – Джино якобы пришлось закупиться шинами. В этом месяце денег тоже так никто и не увидел. Отец выплачивает кредит из своего кармана, да еще и со штрафами за просрочку, и это существенно усложняет дело. К тому же городок у нас маленький, и люди любят посплетничать. Все в один голос говорят, что Джино разгильдяй. Я сама несколько раз проходила мимо мастерской и отца тоже попросила, и видно, что очередь к вам не стоит. Понимаешь, с банком-то отцу разбираться, и ему не хочется кашу расхлебывать, если дело прогорит. Что вначале будут трудности, он предвидел, но ему надо понимать, в каком состоянии мастерская сейчас.

Я не видела смысла ни врать, ни приукрашивать, поэтому обстоятельно, в подробностях рассказала обо всем Марине. Та машинально помешивала какао и озабоченно качала головой.

– Да тут любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, с самого начала догадался бы, к чему все идет, – сказала она. – Позволить Джино управлять мастерской все равно что ребенка главой фирмы сделать. Да и мастерская эта у меня давно уже сомнения вызывала.

– Мне ужасно жаль, что Джино и отца в это впутал.

– Отец взял кредит не ради Джино, а ради тебя, Грациэлла. Чтобы ты деньги не потеряла. Отец с виду настоящий увалень и грубиян, но на самом деле он человек неплохой. Ты ему нравишься, и он тебя уважает, хотя, возможно, по нему и не скажешь.

Я слезно попросила Марину не говорить Джино, что это я на него пожаловалась. Марина сказала, чтобы я не переживала, но это мне при всем желании не удалось бы.

На следующий день я увидела перед мастерской машину свекра. В квартиру он подниматься не стал, а у меня не хватило смелости спуститься. Вечером Джино ходил хмурый, но про отца ни словом не обмолвился. Наутро я постаралась выйти из дома как можно раньше, чтобы не попасть под горячую руку.

Когда я вернулась, мастерская была закрыта, но Джино я нигде не нашла. К ужину он так и не явился и продолжал где-то шляться, даже когда я легла спать.

Посреди ночи меня разбудил шум. На часах было полвторого. Джино сидел на кухне. В одной руке он держал бутылку вина, а в другой – буханку хлеба.

– Ты что тут делаешь? – спросила я.

– Святое причастие принимаю. – Он отщипнул кусок хлеба, полил вином и сунул в рот. – Я тут понял кое-что.

– Что?

– Что ты мне все время врала! – прорычал он.

– Ты о чем вообще?

– Я подозревал, что у тебя заначка где-то лежит, и не прогадал. – Он помахал моей банковской книжкой. – А заодно выяснил, что ты не только ее прятала, так ведь?

Я почувствовала, что бледнею. Если он нашел банковскую книжку, значит, и на письма Джанфранческо точно наткнулся. Наградив меня взглядом, полным ненависти, Джино швырнул на стол знакомую стопку конвертов:

– Лживая шлюха! Пока мы с тобой встречались, тебе этот тип писал!

– Ты все не так понял!

Джино грохнул кулаком по столу, стакан раскололся, вино залило скатерть.

– Тут даты стоят! Ты мне всю дорогу врала! Нарочно заводила, а потом делала вид, будто я тебе не нужен. Теперь-то я понял почему. И никакой девственницей ты не была, хоть и притворялась невинной дурочкой, правда ведь? Похоже, этот гребаный Джанфранческо хорошо с тобой позабавился – не то что я! Какая же ты дрянь! Знал бы я, что тебя кто-то лапал, ни за что не женился бы!

Джино затряс письмами и швырнул их на стол. Я молча смотрела, как слова Джанфранческо растворяются в вине. Джино вытер пальцы о скатерть и злобно на меня уставился.

– Значит, обрюхатил он тебя, а потом что? Испугался и сбежал?

– Что-о? Джино, нет!

– Вот почему ты не сразу мне сказала, когда узнала, что беременна? Разные варианты продумывала, да? И решила, что я, дурак, тебе поверю. Что поступлю с тобой как порядочный человек. И я повелся! А тебе нужен был счастливый билет, чтобы из деревни выбраться, так?

Я пыталась оправдаться, но Джино не слушал. Он опять ударил кулаком по столу, схватил письма, с которых капало вино, и снова затряс ими, да так, что аж стену забрызгал.

– Я всегда знал, что дочку ты нагуляла. Мы в ту ночь ребенка не заделали бы! Ты такая холодная лежала и бесчувственная – к тебе не подступиться было! И родиться ей по срокам полагалось в январе, а не в феврале! По-твоему, я совсем идиот? Считать-то я умею, будь уверена! Надо было маму слушать, она с самого начала обо всем догадывалась. Она тебя сразу раскусила – сказала, что ты просто дешевка, которая ищет кормушку. Как у тебя совести хватило, а? Как ты посмела со мной в эти игры играть? Охмурила меня как дурака! – Джино медленно поднялся. Лицо у него превратилось в злобную маску. – Давай выкладывай, Лючия у тебя от этого Джанфранческо?

– Нет, – твердо ответила я.

Джино схватил меня за подбородок и толкнул с такой силой, что я едва не упала, а потом навис надо мной.

– Ты врунья и шлюха! – Он замахнулся, но я успела увернуться, и его кулак впечатался в стену.

Джино взвыл от боли и заорал:

– Думаешь, тебе это с рук сойдет? Шлюха! Из тебя и мать дрянная! Скажи спасибо, что я твое отродье в приют не сдал! Вали отсюда, чтоб я тебя не видел!

Я убежала, заперлась в комнате и придвинула к двери швейный стол. Из кухни доносился ужасный грохот и звон бьющейся посуды. Лючия спала, и я прикрыла ей уши одеялом.

Открыв платяной шкаф, я обнаружила, что все белье перерыто и скомкано, а моя коробка с деньгами опустела.

Шум в кухне стих только через час, и я услышала, как Джино на нетвердых ногах протопал к себе. Я легла рядом с Лючией и караулила ее всю ночь, боясь, что он выбьет дверь и застанет меня врасплох.

На следующее утро Джино ушел рано, и я, осмелившись наконец выйти из комнаты, увидела, что в квартире все перевернуто вверх дном: стулья разбросаны, мамина ваза для фруктов разбита вдребезги, занавески разодраны в клочья. На кухне Джино явно что-то искал: шкафчики он оставил распахнутыми, а у одного даже дверцу оторвал. На полу валялись изрезанные коробки и пакеты, из которых что-то высыпалось. На плите я обнаружила следы ботинок.

Я вытерла со стола вино и убрала размокшие ошметки писем. На стене темнела отметина от кулака. Разгром, который устроил Джино, поначалу заставил меня выйти из ступора, но теперь меня охватил ужас: этот удар предназначался мне.

Надо было срочно бежать, но я не знала, куда подевался Джино и скоро ли вернется. Уйти мы могли только пешком, а значит, успех нашего побега зависел от того, заметит он нас по дороге назад или нет, – а он бы, конечно, заметил.

Я решила позвонить Марине и попросить ее забрать нас, но телефон исчез. Искала я повсюду, но Джино явно нарочно его спрятал, потому что там, где он обычно стоял, из стены торчал провод.

Я торопливо сложила сменную одежду для себя и Лючии, но не сумела открыть входную дверь: Джино запер ее снаружи и оставил ключ в замочной скважине. Мы оказались в ловушке.

Я долго простояла у балконной двери в надежде, что кто-нибудь подъедет к дому и я смогу позвать на помощь, вот только мастерская популярностью не пользовалась и я так никого и не увидела. К тому же из-за шума трех работающих фабрик мои крики едва ли кто-нибудь услышал бы.

К вечеру Джино вернулся, дверь отпер, но про нашу ночную ссору ни словом не обмолвился. Он коротко сказал, что ездил в больницу, показал мне забинтованное запястье и заявил, что у него перелом.

– Только этого не хватало, – пробурчал он. – С больной рукой я вообще работать не смогу.

Он явно ждал сочувствия. Я испугалась, но страха показывать не хотела, поэтому с холодным спокойствием спросила:

– Где телефон?

– А зачем тебе телефон? – огрызнулся он. – Хахалю своему звонить?

– Почему ты нас запер?

– Думаю, что с вами делать. Пока не придумал.

Говорил Джино отрывисто, через слово вставляя ругательства. Он снова и снова называл меня шлюхой, но я пропускала это мимо ушей, и он накинулся на Лючию – орал, что я ее нагуляла, и опять грозился сдать в приют.

Мы с дочкой заперлись в комнате и просидели там три дня. Выходить у меня хватало смелости, только когда я точно знала, что Джино в мастерской или спит. Лючию я кормила тем, что находила на кухне, а сама почти не ела. По утрам на столе вечно валялись пустые бутылки.

На четвертый день Джино на работу не пошел. Сперва он чем-то гремел на кухне, а потом я услышала его тяжелые шаги прямо за стеной. Он с силой забарабанил в дверь.

– Выходи! – потребовал он, немного подождал и повторил: – Грациэлла, выходи сейчас же!

Я не ответила, но Джино не унимался:

– Ты чего, вечно там теперь сидеть будешь? Нет уж, я придумал, как мы с тобой поступим и на чем сойдемся. Давай открывай, а то дверь вышибу.

Я приоткрыла дверь. Джино помахивал телефоном и зловеще усмехался.

– Так вот, слушай. Сначала ты позвонишь в банк и попросишь перевести мне все деньги, которые ты от меня прятала. Я на них шин закуплю с запасом, чтобы нам точно на жизнь хватало. А потом начнем все по новой. Первым делом можешь вспомнить, как готовить нормальную еду. От риса с овощами меня уже тошнит.

Вместо ответа я проворно захлопнула дверь и снова придвинула к ней стол, но Джино принялся ломиться внутрь. Лючия заплакала, а он завопил:

– Я тебе последний шанс даю! Делай что говорят, или я тебя на улицу вышвырну! Но имей в виду, что дочка твоя никуда не поедет – у меня есть доказательства, что ты ее нагуляла! Одного этого хватит, чтобы тебя к ней больше не подпускали! Последний шанс, Грациэлла!

Я снова открыла дверь, посмотрела в его угрюмые глаза и кивнула:

– Хорошо, я переведу деньги.

Джино протянул мне банковскую книжку, подключил телефон, сел и уставился на меня. Правда, позвонила я не в банк, а Марине на работу и молилась, чтобы та сняла трубку.

– Слесарная мастерская Помаццо. Марина Бьянки у телефона.

– Доброе утро. Меня зовут Грациэлла Бьянки. Я по поводу сберегательного счета.

Марина ответила не сразу.

– Грациэлла?

– Да, все верно. Я звоню, потому что хотела бы закрыть счет и перевести все деньги моему мужу.

Джино не сводил с меня торжествующего взгляда.

– Вопрос очень срочный, – добавила я.

– Грациэлла, ты в беде?

– Да.

– Ты дома?

– Да. Я сейчас продиктую вам номер счета.

– Мне приехать?

– Да. И пожалуйста, побыстрее.

Я зачитала номер вслух. Марина еще некоторое время мне подыгрывала. Наконец она сказала:

– Никуда не уходи. Я выезжаю и отца с собой возьму.

– Спасибо, – ответила я и повесила трубку.

– Вот и славно. – Джино откинулся на спинку стула и мрачно кивнул. – Надо было сразу после свадьбы тебя приструнить. Что ж, начнем сначала. Потом спасибо скажешь, что я тебе еще один шанс дал. Спать ночью будешь со мной – вспомнишь, что такое супружеский долг. Нам многое наверстать надо. Сделать из тебя нормальную жену. И еще приведи себя в порядок, а то смотреть противно. Наведи красоту, сделай одолжение. Хватит выглядеть как кусок дерьма. В общем, считай, что мы сегодня снова поженились, но теперь на моих условиях.

Он встал, отключил телефон и сказал напоследок:

– Ну ладно, давай-ка приберись тут. Я в мастерскую – мне кучу всего заказать надо.

Телефон Джино забрал с собой. Я услышала, что ключ снова остался в замочной скважине. Пятнадцать тягостных минут спустя в дверь позвонили и Марина окликнула меня по имени.

– Я не могу открыть, – сказала я, – ключ с той стороны.

Увидев на пороге Марину, я так обрадовалась, что бросилась ей на шею.

– Грациэлла, в чем дело? Что стряслось?

Марина оглядела разгромленную квартиру.

– Какой же мой брат тупой, – пробормотала она, повернулась ко мне и спросила: – Он тебя ударил?

– Нет. – Я показала на отметину на стене: – Но только потому что промахнулся.

– Вы с Лючией переезжаете ко мне. Срочно.

– Я бы лучше домой вернулась, – призналась я. – В Помаццо нам больше делать нечего.

Марина кивнула и взяла Лючию на руки.

– Знаю, – сказала она, – но сначала давай тебя отсюда увезем.

Джино с отцом переругивались посреди двора. Джино убеждал его, что все прекрасно, но увидел нас и запнулся.

– Ты чего творишь, а? – окрысился он на Марину, а затем повернулся ко мне: – А ты куда намылилась?

Отец Джино предостерегающе поднял руку.

– Грациэлла с Лючией поедут со мной, – спокойно сказала Марина. – В моей квартире они будут в безопасности. И только попробуй к нам сунуться – я сразу полицию вызову. Ты даже в дверь позвонить не успеешь.

Джино сплюнул.

– Ну и катитесь отсюда! – злобно бросил он. – Скатертью дорога, шлюха грязная! Забирай свою ублюдочную дочку и вали в свою деревню! И на глаза мне больше не показывайся!

Его просьбу я выполнила. В конце концов, Джино всегда получал желаемое.