1958-й уступил место 1959-му, а тот – 1960-му. Новое десятилетие сулило новые перемены и достижения технического прогресса, но в моей серой, однообразной жизни все оставалось по-прежнему – разве что Лючия подрастала.

Все свое внимание я дарила трехлетней дочке, стараясь не думать о том, что несчастлива, порой до отчаянья. Я с трудом держалась на плаву, из последних сил стараясь не утонуть. Помимо Лючии, моей единственной отрадой стало чтение.

В Помаццо имелась маленькая библиотека, где я каждую неделю брала по несколько книг. О чем они, мне было все равно, я читала что под руку попадется, лишь бы это позволило отвлечься.

Я убеждала себя, что нужно быть благодарной за все, что есть у нас с Лючией. За крышу над головой. За то, что мы не голодаем. За то, что нам не приходится выживать. Все могло обернуться куда хуже.

Грациэлла – веселая, жизнерадостная девушка с множеством планов и амбиций – теперь казалась мне кем-то вроде далекой знакомой. Я пыталась не думать о том, как сложилась бы моя жизнь, не выйди я замуж за Джино. Я надеялась, что когда-нибудь Италия наконец зашагает в ногу с ХХ веком и разрешит супругам разводиться, но пока об этом речи не шло, и мы с Джино были обречены на бессмысленную пытку.

Иногда я думала о Джанфранческо, пытаясь представить, как сложился его брак. Я не сомневалась, что его жена Анна наверняка живет совсем иначе, чем я.

Желание уйти от Джино не оставляло меня, вот только это были пустые мечты. Дома – домом я по-прежнему считала «Парадизо» – меня не ждали, да и денег, чтобы уехать из Помаццо, взять было неоткуда.

Лючия росла ребенком сообразительным и пытливым. Отчасти меня утешала мысль, что годы, проведенные в педагогическом училище, все же даром не прошли. К четырем годам Лючия читала бойко, как восьмилетка. Совсем скоро мы собирались отдать ее в детский садик, и тогда, без нее, дни мои обещали сделаться еще бессмысленнее, ведь радость от обучения моей дочки досталась бы кому-то другому. Я посоветовалась с Джино, не вернуться ли мне на последний курс, когда Лючия пойдет в школу, но он велел мне не говорить глупостей.

За все это время я только один раз приезжала в Пьеве-Санта-Клару, да и то всего на день. Дзиа Мина заметно постарела, но чувствовала себя неплохо – по крайней мере, физически. Однако держалась она холодно, и я ощутила себя чужой. Переехав в Помаццо, я регулярно звонила тетке или, скорее, пыталась звонить, потому что она часто не брала трубку. Иногда я справлялась о ее здоровье у Поззетти. Отвечали они всякий раз одинаково: Дзиа Мина не хворает, но редко показывается на людях.

Я и синьору Грасси мечтала навестить, но Джино, которому с самого начала не хотелось меня никуда везти, торопился побыстрее уехать.

Та поездка оставила у меня тягостные впечатления. Я и так все время скучала по дому, а попав туда вновь, пусть и ненадолго, затосковала еще сильнее.

Зима выдалась холодная, с бесконечным моросящим дождем. В квартиру просачивался запах мокрого бетона, а из-за центрального отопления голова у меня была словно в тумане. С самого Рождества мы с Лючией то и дело болели, заражая друг дружку по очереди, а с Мариной я толком не разговаривала уже несколько месяцев, поскольку гулять с дочкой под дождем мне не хотелось. Кроме Марины, знакомых у меня в Помаццо не было.

До прихода зимы мне удавалось мириться с жизнью под одной крышей с Бьянки – иногда с огромным трудом, но я справлялась. Поездка в Пьеве-Санта-Клару и непрерывные дожди меня подкосили. Я тонула в болоте безразличия и рассеянности, мысли точно куда-то ускользали. Забота о Лючии отнимала все мои силы. Теперь их не хватало даже на чтение.

Сдавал не только мой дух, но и тело. То, как я выгляжу, меня больше не волновало. Одежда на мне висела, аппетит совершенно пропал. Мать Джино расценивала каждую недоеденную порцию как оскорбление, и чем меньше мне хотелось есть, тем больше она накладывала мне в тарелку отвратительно жирных кусков.

Думать у меня получалось лишь о «Парадизо». Тоска по дому терзала меня с такой силой, что ощущалась как болезненный физический недуг. Я часами неподвижно сидела на кровати, уставившись в стену и обхватив себя руками, словно боялась развалиться на куски.

Я часто приходила в квартиру Марины, когда та была на работе. Сперва ее светлое и яркое жилище служило мне убежищем, но однажды, сидя на диване, я погрузилась в такое уныние, что поняла: если я еще раз не съезжу в «Парадизо», то наверняка умру от тоски. Я позвонила с Марининого телефона дзии Мине, и та, к моему удивлению, сняла трубку.

– Дзиа Мина, можно я ненадолго приеду погостить? Я с тобой побуду, а ты с Лючией поближе познакомишься, – начала было я, но тетка перебила меня.

– Это зачем ты сюда собралась? – раздраженно спросила она. – А как же твой муж? О нем бы лучше позаботилась. Вряд ли Джино в восторге будет, если ты упорхнешь отдыхать. К тому же у меня дел полно. Не до гостей сейчас.

Ее отказ меня огорошил. Как я вообще раньше находила в себе силы любить дзию Мину? Я вечно ее оправдывала, убеждая себя, что это страдания сделали ее черствой, но чем больше я размышляла о ней, тем сильнее крепло мое убеждение, что никакая она не страдалица. Отвратительная старая карга – вот она кто.

На следующий день, когда мы с Лючией вернулись с прогулки, мать Джино сказала, что мне звонили.

– Какая-то синьора Поззетти. Сказала, дело срочное.

Ада Поззетти ответила всего через три гудка.

– Мне очень жаль, Грациэлла, но у меня плохие новости, – сказала она. – Твоя тетя сегодня умерла.

– Когда? Я с ней вчера вечером созванивалась.

– Правда? Это хорошо. Ты наверняка последняя, кто с ней говорил. Когда именно она умерла, мы точно не знаем. Врач считает, что вчера во второй половине дня, ближе к вечеру. – Ада Поззетти вздохнула. – Это я сегодня утром ее нашла. Но, судя по всему, умерла она легко, совсем не страдала. Врач говорит, от инсульта. Грациэлла, я очень тебе соболезную.

– Я скоро приеду, – сказала я. – Надо все организовать.

– Мина оставила на столе стопку документов – надеюсь, они пригодятся. Ты уж прости, но я в них заглянула. Она, похоже, заранее успела всем распорядиться. Тебе совсем пустяки остались – договориться насчет отпевания, только и всего. Кажется, она даже похороны оплатила.

На следующий день Джино повез меня в Пьеве-Санта-Клару. От рыбного запаха в машине меня тошнило. Не успели мы выехать, как мотор начал жалобно подвывать, и на подъезде к Кремоне сильный запах паленого уже заглушил застарелую вонь. Вдруг раздался громкий скрежет. Джино принялся дергать рычаг и давить на педали, а потом съехал на обочину.

– Вот черт! – Он ударил кулаком по рулю. – Сцепление полетело!

Я позвонила Поззетти, и тот приехал за нами на своем старом желтом грузовичке. Нашу машину он отбуксировал в новую мастерскую в Маццоло. Из-за поломки настроение у Джино испортилось, и, к моему облегчению, он решил проследить за починкой.

– Не верю я этим сельским механикам! – нарочито громко заявил он.

До Пьеве-Санта-Клары я добралась на грузовичке Поззетти.

– Как я рада, что ты приехала, Грациэлла! Мы так давно не виделись! – Ада Поззетти долго не выпускала меня из объятий. – Только повод грустный.

Она повторила то, о чем уже в двух словах рассказала по телефону, мол, со временем дзиа Мина все сильнее отдалялась от них.

– Мы старались за ней присматривать, но она затворницей стала. Сторонилась людей. Сколько я ее помню, она всегда за огородом ухаживала, а в этом году и сажать ничего не стала, даже помидоры для Сальваторе. Целыми днями сидела взаперти и молилась и всем вокруг ясно дала понять, что тревожить ее нельзя.

– Зря я ее одну оставила, – сказала я.

– Грациэлла, твоя тетя сама хотела, чтобы ты уехала и зажила по-новому. Она только рада была, когда ты нашла себе достойного мужа и вы зажили счастливо. У нее тогда от сердца отлегло. Ты молода и поступила так, как и полагается молодым – покинула родной дом, чтобы найти свое место в жизни. К тому же – вдруг тебя утешит – врач ведь сказал, что Мина от инсульта умерла. То есть даже будь ты рядом, ты все равно ничего не изменила бы.

– Но она была такая несчастная.

Ада Поззетти помолчала, а потом деликатно проговорила:

– Время от времени Мина впадала в уныние, это ни для кого не секрет. Я знала ее больше тридцати лет, мы с ней дружили, а не просто соседками были. Прошли огонь и воду. Жизнь с ней сурово обошлась, Грациэлла. Мина слишком многое потеряла. Неудивительно, что порой на нее накатывала тоска.

– Она считала, что ее прокляли, – сказала я. – И «Парадизо» тоже.

– По-моему, так ей было проще объяснить, почему она теряет близких. Я много раз с ней это обсуждала, пыталась доказать, что никакого проклятия нет, но она не слушала – очень уж сильно ей хотелось так думать. Даже дону Амброджио не удалось переубедить ее. Вообще-то последний год она и его видеть не желала. Как раз из-за этих споров отношения между ними и разладились. Он много раз приходил ее проведать, но она дверь не открывала. Представляешь, в последние дни она даже меня в дом не пускала. Закрылась там и сидела одна.

– Но когда вы нашли дзию Мину, дом разве был заперт?

Ада Поззетти на секунду опустила взгляд.

– Нет, – мрачно призналась она, – не был.

– А где вы нашли ее?

– Она лежала на кровати в маленькой спальне. Но одетая, не в ночной сорочке. Словно отдохнуть прилегла.

– В маленькой спальне? В комнате Эрнесто?

– Да.

Как и сказала мне по телефону Ада Поззетти, организовывать почти ничего не пришлось. Согласно пожеланиям дзии Мины, похороны планировались скромные, да и оплатила все тетка заранее. В стопке документов нашелся конверт с деньгами, которые полагалось отдать Поззетти за гроб. Сумма там была приличная, хватило бы и на самый роскошный, однако в записке дзиа Мина особо оговорила, чтобы гроб был самый простой и дешевый, а оставшееся пускай Поззетти отдаст своим детям. Поззетти сказал, что сколотит добротный гроб и ничего за него не возьмет. Я пошла посмотреть, как движется работа. Таких гробов я еще не видала – он был до того длинный и тонкий, что смахивал на гигантскую сигару.

Я еще была в мастерской Поззетти, когда туда заглянул каменщик.

– Примите мои соболезнования, – сказал он. – Надгробная плита готова.

– Уже? – удивилась я.

– Да. Синьора Понти заказала ее несколько месяцев назад.

– Несколько месяцев назад? – ошарашенно повторила я.

– Да, там как-то странно получилось. – Каменщик нахмурился. – Она попросила, чтобы я выгравировал оба года – и рождения, и смерти. Я тогда сказал, что с годом смерти она поторопилась маленько, но она уперлась – дескать, если я откажусь, она к кому-нибудь еще пойдет. Так что плита эта уже пять месяцев у меня лежит.

Каменщик оставил плиту у Поззетти. Она оказалась простая, без узора, с лаконичной надписью: «Джельсомина Понти, 1901–1962». Ни рамки для фотографии, ни подставки под вазу, ни красивых слов о вечном покое – просто небольшая мраморная табличка, где весь жизненный путь дзии Мины, все его перипетии, мгновения радости и горя свелись к черточке между двумя датами.

Обстоятельства теткиной смерти очень тревожили меня. Распоряжения насчет похорон, найденные на кухонном столе, чересчур напоминали предсмертную записку.

– Как думаете, дзиа Мина руки на себя наложила? – спросила я наконец. – Может, она отравилась?

Поззетти потер подбородок и замялся. Похоже, этим вопросом я его не удивила.

– Не знаю, Грациэлла, – признался он. – Мина немного не в себе была. Желание жить у нее угасло. Но врач сказал, что она от инсульта умерла, об этом тоже забывать не стоит.

– А вдруг врач ошибся? У мамы он опухоль мозга проглядел. Говорил, что голова у нее болит, потому что она глаза перенапрягает. Надо, наверное, с другим врачом посоветоваться.

Доброе лицо Поззетти омрачилось.

– Конечно, можно и экспертизу заказать, – согласился он. – Но если выяснится, что Мина отправилась в мир иной по доброй воле, это нам вряд ли поможет. Начать хотя бы с того, что священник решит, будто отпевания она не достойна и места на кладбище – тоже. Самоубийц не хоронят на освященной земле. А ведь на этом кладбище покоятся все, кого она потеряла, – твой дядя, твой отец, твоя мама и, конечно, Минины детишки. Все до одного. Если ее положат не с ними – вот где настоящая трагедия будет.

Он приобнял меня за плечи и прижался колючей щекой к моей. На мгновение я вспомнила, как он держал меня на руках, а я смотрела на лежащего в гробу папу.

– Знаю, Грациэлла, это ужасно трудно принять, но пускай для нас будет утешением, что Мина наконец обрела покой. При каких бы обстоятельствах это ни произошло, – добавил он.

Утром, перед похоронами, я вышла во двор и стала разглядывать «Парадизо». Виноград давно не подрезали, почти все грядки затянули от сорняков черной пленкой. А вот старый дом, несмотря на ветхость, так и не утратил свою простую, неизменную красоту, которая, похоже, и притягивала меня так сильно.

– Кому теперь этот дом достанется? – прервал мои раздумья Джино.

– Не знаю.

– У твоей тетки другая родня есть?

– Насколько мне известно, нет.

– Значит, ты наследница?

– Возможно.

– А старуха не говорила? Похоже, обо всем остальном она позаботилась.

– Нет, не говорила. И я тоже не горю желанием это обсуждать.

– Сколько, интересно, такой дом стоит? – не отставал он.

– Не знаю.

– Наверное, сущие гроши. Но хоть что-то, думаю, удастся выручить. Может, нам хватит, чтобы купить какое-нибудь жилье.

– Я его не продам.

– Чего-о? – фыркнул он. – Что за глупости? На что он тебе?

– Тут можно жить.

– Ну уж нет! Ни в коем случае! Это же у черта на куличках. Я сюда ни за что на свете не перееду.

Я отошла в сторону. «Нет, – думала я, – ты-то сюда не переедешь. Это уж точно».

Стоя во дворе и оглядывая опустевший дом и заброшенный огород, я горевала не только по дзии Мине, но и по родителям. Возвращение в «Парадизо» пробудило во мне мучительную тоску по маме с папой, приступы невыносимой душевной боли вернулись. Мне хотелось прикоснуться ко всему, к чему когда-то прикасались мои родные. Я видела их повсюду, куда бы ни падал взгляд. Вот папа с газетой на скамеечке возле двери, а вот мама шьет за своим рабочим столом у окна. До меня доносилось эхо их голосов, и я тонула в темной, горькой пустоте. Я тосковала так, что и словами не выразить.

Внутри у меня яростно бушевало горе. Все, чего я хотела, – вернуться домой.

Машину починили на следующий день после похорон. Всю дорогу до Помаццо я молчала, погруженная в раздумья, и старалась не обращать внимания на запах рыбы.

С тех пор как мы вернулись, Джино без умолку твердил, что я могу оказаться теткиной наследницей, да и его мать не отставала. Я как-то подслушала, как она сказала:

– Что ж, будем надеяться, у ее тетки хватило ума составить завещание, а то правительство быстро прикарманит все добро.

Они с Джино сидели на кухне, говорили о деньгах, и я почти слышала, как и мать, и сын потирают руки в предвкушении.

Осознав, что я, возможно, скоро стану хозяйкой «Парадизо», Джино полностью изменил отношение ко мне, однако его непривычная сговорчивость меня не подкупила, а от каждого знака внимания мурашки по спине пробегали.

Я намеренно избегала разговоров о наследстве, но втайне от всех лихорадочно обдумывала одну и ту же мысль: если дзиа Мина и впрямь завещала «Парадизо» мне, я смогу вернуться домой. Внезапно меня посетило чувство, которого я не испытывала с самого переезда в Помаццо. Я ощутила надежду.

Спустя неделю я получила письмо от нотариуса из Кремоны по фамилии Фурбони. Он приносил мне соболезнования в связи с кончиной тети и сообщал, что я ее единственная наследница. В письме также говорилось, что тетка распорядилась, чтобы после ее смерти «Парадизо» продали, а деньги от этой сделки достались мне. Договор с покупателем подписали заранее, и после уплаты налогов и наследственных пошлин мне должно было достаться восемнадцать миллионов лир.

Я перечитала этот абзац несколько раз – сначала не поверив своим глазам, а потом придя в ужас. Продавать «Парадизо» я не желала – ни за восемнадцать миллионов, ни даже за восемьдесят.

А вот Джино от восторга едва мог усидеть на месте. Он даже предложил сходить в ресторан, чтобы отпраздновать такую радостную новость. Но мы никуда не пошли.

– Восемнадцать миллионов! – Он рассмеялся и громко чмокнул меня в губы. – Да мы с этими деньгами горы свернем! Какая удача – твоя тетка умерла, а Бартокки как раз на пенсию намылился. Говорит, что продаст мастерскую, а сам купит дом на побережье и лодку, выйдет на пенсию и будет рыбачить. Только про это и болтает. Как удачно все совпало!

Я помалкивала, и Джино насторожился – он догадывался, что я-то мечтаю совсем о другом.

– Нам надо хорошенько все обдумать, – спокойно и рассудительно проговорила я. – Такие покупки сгоряча не делаются.

– Да ничего не сгоряча, – раздраженно отмахнулся он. – Я с того самого дня, как к Бартокки устроился, только об одном и мечтал – о собственной мастерской с моим именем на вывеске. Не делай вид, будто ты первый раз об этом слышишь, Грациэлла. И мастерская Бартокки – как раз то, что надо. Ты бы видела, какая у него там квартира на втором этаже, просто огромная. Ты ведь сама все время говоришь, что нам нужно собственное жилье.

За шесть лет брака Джино так и не удосужился показать мне, где он работает, зато сейчас предложил:

– Поехали, сама посмотришь.

Я согласилась – просто чтобы избежать ссоры.

Мы отъехали от города на четыре километра, миновали огромный керамический завод и оказались в убогом промышленном районе.

Авторемонтная мастерская Бартокки занимала смехотворный, узкий, как бутылочное горлышко, клочок земли, зажатый между тремя фабричными корпусами. С одной стороны нависал металлопрокатный завод, с другой втиснулась обувная фабрика, а сзади вставала фабрика кожевенная, так что здание мастерской, само по себе немаленькое, словно съеживалось под напором окружавших его гигантов. Строительные работы еще не закончились, но, судя по всему, продвигались крайне медленно: на неотделанных стенах уже зеленел лишайник. Высоченные сооружения вокруг совершенно лишали мастерскую солнечного света.

У меня в голове не укладывалось, как тут можно поселиться по доброй воле. Сама я ни за что бы сюда не переехала, не говоря уж о том, чтобы привезти с собой маленького ребенка, которому нужно безопасное место для игр.

Весь первый этаж занимала собственно мастерская. Сбоку торчала крутая лестница, ведущая наверх, в квартиру с балконом без намека на перила. Окна давно никто не мыл, рамы были трухлявыми.

Над дверью в мастерскую висела скромная металлическая вывеска, ржавая и потертая. Она гласила: «Бартокки – любые ремонтно-механические работы».

Я поежилась.

– Ни за что бы не стала тут жить, – сказала я.

– Чего-о? Да отсюда всего пять минут на машине до центра.

– Я машину не вожу.

– Так я тебя подвозить буду.

– Тут больше никто не живет. Одни фабрики и заводы.

– А тебе чего хочется? Чтобы вокруг поля были? – ухмыльнулся Джино.

Да, мне хотелось, чтобы вокруг были поля, хотелось так, что словами не выразить. Я тосковала по запахам прогретой солнцем земли и свежескошенной травы и ни за какие деньги не променяла бы их на вонь машинного масла и резины. Впрочем, что бы я там ни думала, меня не покидало предчувствие, что совсем скоро именно это меня и ждет.