Я пыталась стать для Джино хорошей женой – правда, попытки мои были недолгими и не особенно усердными.

Моя жизнь изменилась полностью, а вот на привычках Джино женитьба сказалась едва-едва. Видела я его редко – он целыми днями пропадал на работе в гараже Бартокки. Вечера он проводил с друзьями, с которыми меня даже познакомить не удосужился. Я превратилась в жену-невидимку.

Днем я старалась помогать матери Джино и поменьше путаться под ногами, но та ясно давала понять, что я ей в тягость. То, что я поселилась в ее доме, радовало ее не больше, чем нашествие тараканов.

Сразу после свадьбы я перебралась в комнату Джино – не потому что мне этого хотелось, а потому что так полагалось. Там повсюду висели плакаты с мотоциклами и гонщиками. Одну из стен занимали полки, где размещалась коллекция игрушечных машинок, поездов и самолетов. Отдельную полку он отвел под армию оловянных солдатиков.

От секса я не отказывалась, чтобы избежать ссор, но радости в постели по-прежнему не испытывала. Вдобавок кровать скрипела, а спинка стучала о стену. Я все время думала, каково родителям Джино лежать за этой самой стеной и прислушиваться к возне у нас в комнате.

К счастью, в большинстве случаев все заканчивалось очень быстро и теперь я хотя бы не волновалась, что могу забеременеть. Иногда, чтобы отвлечься, я пересчитывала солдатиков на полке. Их было двести тридцать две штуки.

Впрочем, когда живот у меня дорос до размеров арбуза, Джино потерял ко мне интерес.

К концу беременности тело у меня сделалось огромным и неповоротливым, я все время потела и ходила разбитая, поэтому снова переехала в комнату Марины и в супружескую спальню так и не вернулась.

Я попыталась обсудить с Джино имя ребенка – мальчика я хотела назвать Ренцо, а девочку Лючией, в честь героев «Обрученных». В шкафу я нашла старенькое издание этого романа, когда-то принадлежавшее Марине, и перечитала его. Но Джино только плечами пожал и сказал:

– Называй как хочешь.

Про «Обрученных» он, как выяснилось, даже не слышал.

По подсчетам доктора родить мне предстояло в середине января, но дни шли своим чередом, а ребенок и не думал показываться. К началу февраля мне казалось, будто я того и гляди взорвусь, и все-таки мне пришлось подождать еще неделю. Лючия увидела свет седьмого февраля 1957 года, в роддоме.

Джино сразу дал понять, что при родах присутствовать не желает, – впрочем, в те времена так вообще редко кто делал. Чаще всего будущие отцы томились в курилке в больничном крыле и вызывали их, лишь когда супруга немного оправлялась после родов и приводила себя в порядок – настолько, чтобы ее и завернутого в чистые пеленки младенца можно было предъявлять новоявленному папаше.

Однако, когда я, измученная и обессиленная, приподнялась на кровати, в палату вошел вовсе не Джино, а его сестра Марина.

– А Джино где? – спросила я.

– Он домой уехал.

– Домой? – удивилась я. Неужели ему не хочется увидеть свою новорожденную дочку и убедиться, что со мной все в порядке?

– Да. А я решила, что тебе хоть кто-то рядом нужен, и осталась. Я позвонила маме, передала, что все хорошо. Она говорит, Джино к тебе попозже заедет.

Марина взяла Лючию на руки и ласково засюсюкала.

– Какая же красавица, – сказала она.

С Мариной я виделась только по воскресеньям, за обедом, поэтому знала ее довольно плохо. Она работала в слесарной мастерской Бьянки, и за обедом они с отцом обычно обсуждали дела. Мать Марины безосновательно и часто распекала ее. Джино с сестрой почти не разговаривал, разве что дразнил жирной свиньей. Как-то я упрекнула его за это, но он велел мне заткнуться, заявив, что я, единственный ребенок в семье, просто не понимаю шуток, принятых между братьями и сестрами. Однако Марина явно не считала это шуткой.

– Я вряд ли выйду замуж, и детей у меня, скорее всего, не будет, – сказала она, и я удивилась: со мной она никогда не откровенничала, особенно на такие темы.

– А тебе хотелось бы? – спросила я.

Марина решительно покачала головой.

– Если мне придется искать себе мужа, из этого вряд ли что-то путное выйдет, – ответила она. – Все, кажется, думают, что меня это тревожить должно, но мне, если честно, все равно. Мне нравится жить одной и заботиться только о себе. К тому же на мне семейное дело, а когда отец уйдет на пенсию, ответственности только прибавится. Значит, замужество и детей я точно не потяну. Мужчинам проще – они весь день проводят на работе и дома почти не бывают. У женщины так не получится. Но я представить себе не могу, чтобы я сидела дома и растила детей или жила, как моя мать. – При мысли о том, каково ее матери, Марина поежилась. – На самом деле забавно получилось, – продолжала она. – Все думали, что это я выйду замуж и семью заведу, а Джино займется мастерской. Даже когда мы маленькие были, помню, родители как-то обсуждали, что Джино однажды продолжит семейное дело. Мне никакую роль даже и не собирались отводить. Думали, женщина во главе компании, которая слесарным делом занимается, станет посмешищем, да и только. Хотя я в школе очень хорошо училась, а потом пахала как проклятая. Знаешь, я ведь лет с тринадцати точно понимала, что хочу стать кем-то вроде бухгалтера, а вот до моих родителей это будто бы не доходило. – Марина усмехнулась. – И только когда я выучилась бухгалтерскому учету, отец понял, что я и есть тот сын, о котором он мечтал.

Внезапно Марина смутилась, словно решила, что сболтнула лишнее. На этом наша беседа и закончилась. Не скажу, что мы сразу подружились, но относиться друг к другу стали теплее, и начало было положено.

В родильном отделении Марина сидела со мной сколько могла, а уходя, пообещала позвонить дзии Мине и передать ей новости. Джино явился лишь на следующий день. Я спросила, почему он накануне уехал, и он ответил:

– Не хотел с моей тупой сестрой в приемной торчать.

Он с опаской взял Лючию на руки, мельком взглянул на нее и вернул мне.

– Тебя скоро выпишут? – спросил он. – Мама спрашивала, есть ли ей смысл приезжать. А то она в пробках стоять не любит.

В роддоме меня продержали еще три дня. Все это время никто, кроме Марины, меня не навещал.

Синьора Бьянки думала, что мать из меня выйдет никудышная, поэтому превзойти ее ожидания оказалось несложно. Не найдя ни одного веского повода придраться, она стала говорить, что я чересчур привязана к ребенку. С Лючией она возилась редко, как бы давая понять, что в случае чего на ее помощь рассчитывать не стоит. Меня это вполне устраивало.

Равнодушие Джино по отношению ко мне теперь перекинулось и на Лючию. Невидимая жена родила невидимую дочку.

Не скажу, что первые месяцы жизни Лючии дались мне легко. Той зимой мы почти все время проводили в нашей крохотной комнатушке. По ночам я беспокоилась, как бы малышка не перебудила всю семью. Но на смену зиме пришла весна, первая моя весна в Помаццо, и я обрадовалась, что теперь могу выходить из дома с коляской. Я наматывала по городу одну милю за другой, пока не запомнила каждую улочку.

Исторический центр Помаццо оказался вполне живописным. Часть старых кирпичных домов расцветили разными оттенками красного и желтого. Оранжевато-розовую церквушку окружало множество магазинчиков. Денег у меня не водилось, поэтому я никогда ничего не покупала, но на витрины могла глазеть часами.

Улицы, расходившиеся от пьяццы, вели в жилые кварталы, а затем в современные районы вроде того, где жили Бьянки. За новыми домами, на окраине городка, находился гигантский керамический завод, похожий на огнедышащего дракона. Он непосредственно или через смежные предприятия обеспечивал рабочими местами почти четверть жителей Помаццо.

Вокруг завода теснились пристройки, их сдавали в аренду маленьким фирмам, в числе которых была и мастерская Бьянки. Перед ней выстроилось в ряд несколько фургонов, и на каждом красовалось название компании.

Нравилось мне это или нет, но Помаццо стал моим домом, и я надеялась, что со временем смогу к нему привязаться. Конечно, где-то здесь у меня жили родные, вот только я понятия не имела ни кто они, ни как их найти. Джованни и Уго я со дня свадьбы не видела. Первая мамина любовь, цыплячий воришка, тоже был родом из Помаццо, и я часто прикидывала, могли бы мы случайно пересечься или нет. Мне даже в голову не пришло спросить у мамы, как его звали.

Изначально мы с Джино собирались пожить у его родителей, пока не накопим на отдельное жилье, но Лючия росла – сперва она научилась ползать, потом ходить, и наша с ней каморка словно еще сильнее съежилась, да и Бьянки снова пришлось потесниться. Потребность в собственной квартире обострилась.

Джино по настоянию отца открыл сберегательный счет и пообещал откладывать часть зарплаты, однако, не желая себе отказывать, продолжал тратиться на рестораны, одежду и мотоцикл. Когда я спросила, куда деваются деньги, он разозлился.

– Я работаю как проклятый, мне хоть чуть-чуть расслабиться можно? – огрызнулся он. – Тебе-то хорошо, ты все время дома сидишь, дурью маешься. Ты ж не из тех мегер, которые пилят мужей каждый раз, когда те хотят немного повеселиться с друзьями?

Прямо перед Рождеством 1957 года, когда я думала, что на съемную квартиру у нас накопилось достаточно, Джино сообщил, что потратил основную часть сбережений на запчасти для мотоцикла. Я возмутилась, и Джино окрысился:

– Если моцик не на ходу, как я на работу-то добираться буду? Там детали пришлось менять, а они денег стоят. Ты сама-то хоть одну лиру на счет положила, а? Раз там только мои деньги, значит, я имею право их тратить когда захочу. Только отцу не говори.

Теперь после воскресных обедов Марина ходила со мной гулять. Эти обеды вообще никакой радости не приносили: за столом вечно вспыхивали ссоры, и семейный разлад становился особенно очевиден. Доев и помыв посуду, мы с Мариной уходили.

Мы по очереди катали коляску по парку, а потом сидели на скамейке, болтая обо всем на свете.

По словам Джино, обязанности Марины сводились к написанию писем под отцовскую диктовку, однако от истины это было далеко. Марина полностью распоряжалась финансами фирмы и отвечала за все, начиная с закупок и заканчивая зарплатами. Без ее одобрения сделки заключать запрещалось. Благодаря уму и внимательности она прекрасно ладила с цифрами.

Дружба у нас складывалась непрочная, но я ею дорожила. Впрочем, были у нее определенные пределы, и мы обе это понимали. Личные моменты Марина предпочитала не затрагивать, и я уважала ее желание. Некоторых тем она касалась лишь вскользь – например, почти не обсуждала брата и мать. Тем не менее воскресенья я полюбила, ведь это был единственный день, когда у меня появлялась возможность увидеться с Мариной.

Джино не нравилось, что мы подружились, и наши послеобеденные прогулки он не одобрял.

– Не хочу, чтобы моя тупая сестрица перемывала мне кости, – говорил он, хотя Марина на удивление редко отзывалась о нем плохо. «Ну ты же знаешь Джино», – только и говорила она. Или «Джино привык свое получать». И меняла тему.

Лишь спустя несколько недель таких прогулок и разговоров Марина предложила:

– Хочешь посмотреть, где я живу? – Она показала на дом как раз напротив скамейки, где мы сидели: – У меня вон в том доме квартира. Который с витой кованой оградой.

Мы облюбовали эту скамейку еще два месяца назад, но Марина ни разу не говорила, что живет рядом. Я знала, что для нее это важный шаг, а не просто приглашение. Так она подтверждала, что наша дружба для нее что-то да значит.

Я предполагала, что Маринино жилище окажется тихим и аскетичным, и несказанно удивилась, когда мои ожидания не оправдались. Ее квартира на первом этаже оказалась яркой и полной жизни – потолки там были высокие, с кружевной лепниной, а стены радовали глаз бодрящими оттенками желтого и абрикосового.

– Я вот что подумала, – сказала Марина, – дам-ка я тебе запасной ключ от моей квартиры, мне нетрудно. А то будешь по парку гулять, а Лючии потребуется подгузник поменять, или грудь дать, или вдруг дождь пойдет. Да даже если просто захочешь побыть в одиночестве, смело заходи, неважно, дома я буду или на работе. Я прекрасно понимаю, как тебе тяжко жить с моими родителями, особенно в такой крохотной комнатенке. У меня там всегда было такое ощущение, будто я в тюремной камере.

Меня переполняла такая благодарность, что я бросилась Марине на шею. От моих объятий она смутилась, как бывает с теми, кто не привык к физическому контакту. Когда я наконец разжала руки, то прочла в ее взгляде жалость.

Побывав в квартире Марины, я снова стала мечтать о собственном жилье. Новостроек под сдачу в городе хватало, но мне не хотелось добровольно заточить себя в какой-нибудь многоэтажке. Куда сильнее приглянулась бы мне квартира пускай даже и поменьше, но в старом центре Помаццо, рядом с парком. Я узнала из объявления, что неподалеку от дома Марины сдается квартира по очень приемлемой цене – правда, слегка обшарпанная, но с этим легко бы справились покраска и хорошая уборка. Рядом даже имелся небольшой садик, где росла слива. Я попыталась уговорить Джино, чтобы мы сходили посмотреть эту квартиру, но он сказал, что старье ему ни к чему, да и жить рядом с сестрой он не станет.

Вскоре после этого разговора он ворвался ко мне в комнату и окликнул меня с непривычной радостью в голосе:

– Грациэлла, иди погляди!

Возле дома стоял маленький белый автомобиль.

– Ну, что скажешь? – Джино расплылся в улыбке. – Это «аутобьянки бьянкина». Нас зовут Бьянки, и машину нашу тоже. Здорово, а?

– Нашу машину?

– Да! Нашу собственную машину!

– Ты что, купил ее?

– Ясное дело, купил. Давно у нас кто-то бесплатно машины отдает?

– Но зачем?! Мы же деньги откладываем на жилье.

– А без машины никак! Нельзя же все время папину брать. Мы что, ребенка на мотоцикле повезем, когда захотим куда-то поехать?

– Но мы все равно никуда не ездим.

– Так нам не на чем было.

– Но у нее только два сиденья.

– Сам знаю. Я ее купил у одного кореша Бартокки, рыбака. Он заднее сиденье снял, чтобы рыболовные снасти класть, но потом выяснилось, что даже так ничего не влезает, вот он ее и продал. Ну ничего, приделаем откидное, а пока Лючия маленькая, пускай на коленях у тебя сидит.

Итак, Джино снова израсходовал все наши накопления.

– Почему ты опять все деньги потратил? Мы же на переезд откладываем, – разозлилась я. – И почему ты со мной не посоветовался, прежде чем машину покупать?

– Да ты в машинах ничего не смыслишь.

Я развернулась и вошла в подъезд, но Джино догнал меня и заорал:

– Ты чего так взъелась-то?

– Потому что ты все потратил, а со мной не посоветовался. И нам теперь тут торчать еще непонятно сколько!

– В смысле – торчать? Ты хоть понимаешь, что ведешь себя как свинья неблагодарная? Мои родители тебя с ребенком из жалости приютили!

– Вообще-то Лючия их внучка. Ладно, тогда продавай мотоцикл и возвращай деньги на счет, – потребовала я.

– С какой стати? – Он повысил голос: – Да я его не продам ни за какие деньги! У меня с ним столько хороших воспоминаний связано!

Мы ссорились прямо на лестничной площадке. Эхо доносило наши взаимные обвинения и упреки аж до шестого этажа. Соседи выглядывали из дверей и перегибались через перила, чтобы насладиться этим зрелищем и послушать, как мы разносим друг дружку в пух и прах. Приводить Джино аргументы не имело смысла, поэтому я вопила и визжала. Подействуют ли на него мои слова, меня не особо заботило, но когда я назвала его никчемным, он так разозлился, что замахнулся на меня и наверняка столкнул бы с лестницы, не успей я увернуться.

Этой ссорой я добилась лишь того, что на счет Джино не вернул ни лиры и что планы перебраться на съемную квартиру пошли прахом.