За Джино я вышла замуж по двум причинам. Во-первых, я забеременела, а во-вторых, ни ему, ни мне не оставили выбора. Причин, по которым жениться нам не следовало, было существенно больше двух, однако в нашей ситуации они в расчет не принимались.

На протяжении нескольких месяцев я не обращала внимания на очевидные симптомы. С Джанфранческо мы особо не осторожничали, но все обошлось, вот я и отказывалась верить, что жалкая возня с Джино в ночь после маминых похорон могла привести к зачатию. Я убеждала себя, что тошнота у меня от переживаний. Я же горюю по маме и все время волнуюсь – понятное дело, что меня тошнит. Даже задержку месячных я легко смогла объяснить. Месячные – вообще дело ненадежное. Они уходят от травм, переживаний и потери веса, а у меня было и первое, и второе, и третье.

Глядя на свое тщедушное, истощенное тело, я не верила, что в нем может прятаться еще одно человеческое существо. Так я умудрилась внушить себе, что не беременна. Я отрицала очевидное, уговаривала себя, что месячные придут со дня на день, и жила самой обычной жизнью. Но хотя я постоянно проверяла, нет ли крови, трусы как назло оставались чистыми.

К концу октября симптомы стали очевидными. День ото дня одежда делалась все теснее в поясе, а когда я ложилась, то чувствовала в животе слабое трепетание.

Синьора Грасси снова отметила, что у меня пугающе бледный цвет лица. Я убедила ее, что со мной все в порядке – простудилась, только и всего. Я села за работу, но стоило мне встать из-за швейной машинки, как к горлу подступила тошнота и комната погрузилась в темноту. Очнувшись, я увидела синьору Грасси – она стояла на коленях и обмахивала меня сложенной выкройкой. Несмотря на все мои возражения, она отправила меня прямиком к врачу.

– Когда у вас в последний раз была менструация? – спросил он.

– Не знаю.

– Вы жили половой жизнью, синьорина? – Слово «синьорина» он с неприкрытым неодобрением подчеркнул.

– Немножко, – ответила я.

– «Немножко», синьорина, бывает вполне достаточно.

Он осмотрел меня, причем особо не церемонясь, поэтому ощущения были не из приятных.

– Как я и думал. – Доктор вымыл и вытер руки. В его взгляде читалось такое отвращение, будто он в грязи вымазался. – Вы беременны. Срок, полагаю, больше двадцати недель. Удивительно, что вы раньше ко мне не пришли. Постарайтесь побыстрее подготовиться к свадьбе.

От ужаса и неожиданности я оцепенела. Врач положил блокнот на стол и громко откашлялся.

– Синьорина Понти, меня другие пациенты ждут, – сказал он и нехотя добавил: – Головокружение – довольно частый симптом беременности. Если вам снова дурно сделается, просто присядьте или прилягте, и все пройдет. Тошнота – тоже дело обычное. При беременности тело очень чувствительно на все реагирует, но скоро и эти приступы закончатся. Однако вы очень худенькая, и я бы посоветовал вам получше питаться и побольше отдыхать. Этого вполне достаточно. Беременность – не болезнь. Жду вас через месяц.

Хотя меня мучило множество сомнений, одно я знала точно: замуж за Джино мне не хочется. С того дня, как он заявил, что видеть меня больше не желает, мы ни разу не разговаривали, и я надеялась, что в том же духе все и продолжится. Живет Джино далеко и о ребенке не узнает.

Возможно, с моей стороны наивным было думать, что я способна в одиночку вырастить ребенка и что дзиа Мина согласится мне помогать. Через несколько дней, когда я наконец набралась храбрости во всем признаться, мой план тетка сразу отмела. Она душераздирающе завопила и отвесила мне такую оплеуху, что в ушах зазвенело.

– Хочешь лишить ребенка любящего отца? – рявкнула она. – Эгоистка! Только о себе думаешь! А ты ведь не понаслышке знаешь, что такое отцовская любовь, тебя-то отец обожал больше всех на свете. Мне вот куда меньше повезло.

– Но я не люблю Джино.

– Когда ноги раздвигала, любила достаточно и о последствиях не думала! – Она погрозила мне пальцем. – Со мной под одной крышей! Когда тело твоей бедной матери даже остыть не успело! Блуд в моем доме – еще полбеды, а вот внебрачного ребенка я тут терпеть не собираюсь. Ты что, совсем стыд потеряла? С чего ты взяла, что это я должна тебя тянуть? С чего ты взяла, что это я буду кормить и содержать вас с ребенком? Дом-то мой, а не твой, и кому тут жить, а кому нет, решаю я!

Несмотря на мои мольбы, дзиа Мина позвонила родителям Джино. Так, втроем, они и решили, что мы должны как можно скорее сыграть свадьбу. Ни мне, ни ему этого не хотелось, но наши желания никто во внимание принимать не собирался.

– Отец сказал, что я теперь обязан на тебе жениться, – мрачно сообщил Джино. – А если я откажусь, он отречется от меня и выставит из дома.

Итак, неприятности грозили нам обоим, хотя мне пришлось не в пример хуже, чем Джино. Дзиа Мина постаралась побыстрее от меня избавиться. Не прошло и недели с нашего разговора, как она уже вышвырнула меня из «Парадизо».

Бьянки жили на третьем этаже шестиэтажного дома на окраине Помаццо. Дом был новый, со всеми удобствами, построили его после войны. Дома будущего стремились ввысь – города и деревни делались вертикальными. Люди селились друг над другом. Отличная экономия пространства, прямо как каменные секции вместо могил на кладбище.

Когда я вошла в квартиру, на плите шипела скороварка, а по комнатам расползался запах вареного мяса. Ко мне тотчас же вернулась тошнота.

Меня явно постарались встретить достойно. На столе, накрытом дорогой скатертью, стояла лучшая посуда и сверкали серебряные приборы. Во главе стола сидел отец Джино – здоровяк с крепкой шеей и грудью колесом. Он молча что-то обдумывал, отправлял в рот еду и быстро жевал. На другом конце стола было место матери семейства, а нас с Джино посадили друг напротив друга. С тех пор как я вошла, мы почти не разговаривали.

Когда все принялись за горячее, синьора Бьянки повернулась ко мне и, глубоко вздохнув, неохотно заговорила:

– Пожалуйста, имей в виду, что при обычных обстоятельствах мы бы никогда не разрешили вам с Джино поселиться под одной крышей до свадьбы. Однако, учитывая, через что тебе пришлось пройти – ты ведь недавно потеряла мать, – да к тому же… ну сама знаешь… мы решили сделать исключение. Мы хотим побыстрее сыграть свадьбу, но смотри особо не болтай, что ты в положении. Мы еще никому не говорили, что ты ждешь ребенка, и предпочли бы, чтобы об этом стало известно только после свадьбы – через несколько недель, не меньше. Мы семья уважаемая, и нам хотелось бы избежать пересудов. – В ее взгляде явно читался упрек, что я так не вовремя «принесла в подоле». – Кроме того, – продолжала она, – мы считаем, что в обозримом будущем лучше вам с Джино пожить здесь, с нами. Конечно, с деньгами мы вам немного поможем, но на покупку собственного жилья у вас далеко не сразу получится накопить. А с появлением ребенка вас ждут самые разные сложности.

Я посмотрела на Джино, но тот ковырял вилкой картофельное пюре и, похоже, пропускал ее слова мимо ушей.

– Слышал, что мать сказала? – резко спросил синьор Бьянки.

Джино тут же поднял взгляд, словно испуганный кролик.

– У тебя собственная семья будет. Тебе за нее отвечать.

– Знаю, папа.

– Значит, придется немного повзрослеть, верно, сын?

Джино снова уткнулся в тарелку.

– Деньги проматывать больше нельзя, не на что будет семью кормить. Надо понемножку откладывать с каждой получки, а если что-то и тратить, то с умом.

– Ну разумеется, Джино это понимает, – примирительно проговорила мать.

Здоровяк хмыкнул:

– Да неужели?

– Конечно. Теперь все будет иначе.

– Хорошо, коли так. А ты заканчивай совать ему деньги из тех, что у тебя на домашние расходы. Не думай, что я ни о чем не догадываюсь.

Мать Джино открыла было рот, явно собираясь сменить тему, но муж ее опередил.

– И не думай, что после свадьбы я забуду, сколько ты мне должен за мотоцикл, – сказал он.

Джино сползал все ниже, и я подумала, что если эта гневная тирада не прекратится, голова у него вот-вот скроется под столом.

– Тебе самому-то что, совсем сказать нечего?

Судя по виду Джино, так оно и было.

– Да у него сейчас голова кругом идет, – снова встряла мать. – На него столько всего свалилось. – На слове «свалилось» она кивнула в мою сторону.

– Ха! Тебе вообще без толку что-то говорить, – отмахнулся ее муж. – Да он если церковь спалит, ты и тогда его защищать будешь.

Мать Джино снова вспомнила про меня.

– Свадьбу мы хотим сыграть скромную, – сказала она, – тратиться смысла нет. Позовем близких родственников, друзей и несколько коллег. Я знаю, что у тебя в Помаццо тоже есть родные, но Джино сказал, что вы и не виделись ни разу, поэтому их и приглашать не стоит. А в Ломбардии у тебя большая семья?

– Нет, у меня там только тетя осталась, – ответила я.

– О, отлично. – Похоже, у синьоры Бьянки от сердца отлегло. – Это упрощает дело, – сказала она и добавила: – Но если твоя тетя захочет остановиться в гостинице, ей придется самой платить за ночлег. Не стоит ожидать, что мы еще и это на себя возьмем. – Она на секунду умолкла, но тут же осторожно поинтересовалась: – А с твоей тетей… никаких сложностей не будет?

– Что вы имеете в виду?

– Джино говорит, она у тебя помешанная. – Синьора Бьянки покрутила пальцем у виска. – И дай-ка я сразу спрошу: она ведь не кровная родственница, да?

– Да. Она вышла замуж за брата моего отца. А почему вы спрашиваете?

– Безумие передается по наследству. – Она подозрительно взглянула на мой живот, а потом невозмутимо продолжила болтать, словно и не сказала только что ничего гнусного и обидного.

Вскоре после ужина пришла сестра Джино. Я удивилась – Джино ни разу не говорил, что у него есть сестра.

Марина Бьянки была на одиннадцать лет старше Джино. Она оказалась толстушкой, своего рода женской копией отца. Вела она себя так, словно привыкла от всех защищаться. Как только нас друг другу представили, Марина тут же принялась спорить с матерью: той не понравилось, в каком платье дочь решила пойти на свадьбу. Джино над ней издевался – хрюкал и обзывал жирной свиньей. Чуть погодя Марина ушла.

Меня поселили в бывшей комнате Марины – тесной каморке, где я даже руки не могла расставить, не уперевшись ладонями в противоположные стены. Поперек комнаты стояла узкая кровать, едва позволявшая протиснуться к окну, где как-то умещались небольшой шкаф и стул. На полке над дверью расселись плюшевые игрушки, а на кровати лежала потрепанная одноглазая кукла. В шкафу я нашла старые Маринины учебники, бережно завернутые и с пометкой: класс и предмет.

Я принялась разбирать чемодан. Дзиа Мина хоть и постаралась побыстрее отправить меня восвояси, но все же разрешила мне оставить в «Парадизо» часть вещей – в первую очередь, мамино приданое – до тех пор, пока мы с Джино не обзаведемся собственным жильем. Это оказалось весьма кстати, поскольку в шкафу едва хватало места для вещей из моего единственного чемоданчика.

Моя новая комната, прямо напротив кухни, пропахла вареным мясом. Протиснувшись мимо кровати, я открыла окно, но никакой свежести не ощутила. Тяжелый уличный воздух был пропитан дымом и запахом раскаленного на солнце асфальта. Снаружи стояли мусорные баки, и когда кто-нибудь открывал их, вонь долетала и до третьего этажа.

За мусорными баками шумные мальчишки колотили мячом о стену невысокого сооружения без окон, из которого время от времени доносилось жужжание – кажется, тут как-то было замешано электричество. На этой же стене, впритык к криво намалеванным коммунистическим граффити, кто-то вывел крупными буквами: «С нами Бог». Стрелка другого цвета указывала вверх – видимо, на случай, если кому-нибудь срочно потребовалось бы Господа найти. Вокруг пестрели наполовину ободранные объявления, а сверху висела большая табличка: «Расклейка рекламы запрещена».

Я долго сидела у окна, разглядывая огромные здания, закрывающие небо. Ни звезд, ни луны я не видела – лишь людей в ярко освещенных окнах. Они занимались своими делами, не зная, что происходит этажом выше или ниже, а то и за стеной, всего в нескольких сантиметрах. Мужчина в халате чистил зубы. В соседней квартире, совсем рядом, женщина мыла посуду.

У некоторых квартир имелись балкончики, и почти на всех сушилось белье и хранились коробки, тряпки, ведра, метла и велосипеды. На балконе напротив стояла собачья будка. Из нее выглянула здоровенная собака. Она принюхалась, скользнула по мне взглядом и улеглась обратно. Неожиданно послышался приглушенный рев моторов, он все нарастал по мере приближения. Вскоре под окном уже стояло несколько мотоциклов, а спустя еще минуту я услышала, как дверь в квартиру открылась и захлопнулась. К мотоциклистам присоединился Джино, уселся сзади на чью-то «ламбретту», и компания, перекрикиваясь, умчалась прочь.

Ложась в постель, я знала, что еще долго не усну. Прямо над моей головой кто-то ходил, да так громко, словно нарочно обул деревянные клоги. Сквозь стены, сливаясь в неразборчивый гул и треньканье, до меня доносилось приглушенное бормотание радио и телевизоров. Я слышала обрывки бесед, собачий лай, детский плач и непрекращающийся стук капель.

Постепенно все звуки стали угасать. Шаги над головой стихли. Телевизоры и радио умолкли. В окнах мало-помалу потушили свет. Голоса угомонились. Мир вокруг погрузился в сон, а вот я нет. Лежа в постели, я смотрела в темноту. Именно тогда ребенок первый раз пошевелился.

Только сейчас я осознала истинное положение дел. Чужой дом, позор, утраченная возможность получить образование – все это обрушивалось на меня огромной волной, не давая вдохнуть.

Я хотела к маме. Я хотела домой. А все, из чего теперь состояла моя жизнь, никак не радовало.

Оставшиеся до свадьбы дни пролетели в суматохе приготовлений. Всем занималась мать Джино, мое участие не предполагалось. Платье выбрали без меня, по каталогу, – такое, чтобы хорошенько прикрыть мой округлившийся живот. Еще мне велели не поворачиваться боком к гостям во время венчания.

Дзиа Мина не захотела добираться до Помаццо одна, поэтому единственными гостями с моей стороны были Джованни и мамин двоюродный брат Уго – именно он и вел меня к алтарю.

Самого Уго я ни разу прежде не встречала, только его дружелюбного сына Джованни. От Уго пахло спиртным, и когда мы шли к алтарю, мне приходилось его придерживать, а он неловко наступал мне на платье.

Церемонию вели при помощи громкоговорителя, и его визг меня чуть с ума не свел. Священник разглагольствовал о том, как две жизни сплетаются в одну, как соединяются две семьи и как любовь никогда не заканчивается. Ко мне его слова не имели никакого отношения. Я словно по ошибке очутилась на чьей-то чужой свадьбе.

Я даже грезила о побеге: вот я подбираю отвратительную нейлоновую юбку, швыряю на пол букет и бросаюсь к выходу, а после бегу, бегу, бегу куда глаза глядят.

Но я так и не сбежала. Зато священнику пришлось переспросить, беру ли я Джино в мужья, – я все прослушала. Еще священник по ошибке дважды назвал меня Грацией, и я всем сердцем желала, чтобы эта Грация вышла из толпы и заняла мое место.

Церемония подошла к концу – я вступила в брак. Грациэлла Понти исчезла. Я стала Грациэллой Бьянки – отныне и навсегда.

Первую брачную ночь мы планировали провести неподалеку от Римини, но нужную гостиницу нашли не сразу. Карта нам досталась не самая подробная, прежде мы никогда по карте не ориентировались, указателей на дороге встречалось мало, да еще и вечер наступил – так и получилось, что мы два с лишним часа пропетляли по окрестностям. Джино все больше выходил из себя.

– У нас бензин нахрен кончится, если ты так и будешь отправлять меня хрен знает куда! – бушевал он.

Как на грех, в гостинице не знали, что мы приедем поздно, поэтому, когда мы до нее добрались, нам никто не открыл. Джино долго колотил в дверь, пока наконец из окна не высунулся сердитый мужчина в пижаме.

– Ты что творишь? – закричал он. – Ночь на дворе, чего расшумелся?

– У нас номер заказан!

– Заселение до половины десятого, не позже. Не говорите, что вас не предупреждали.

– Но мы только что поженились!

– Мне плевать. Могли бы заранее позвонить и сказать, что опаздываете! – И он захлопнул окно.

Джино пришел в ярость и снова забарабанил в дверь. Вскоре мужчина высунулся еще раз:

– Убирайтесь, а не то полицию вызову!

– Да пошел ты! – заорал Джино. – Да мы даже за деньги в твою вонючую гостиницу не сунемся!

На этом свадебное путешествие закончилось, и мы вернулись в Помаццо.