Когда новость о маминой смерти долетела до деревни, в «Парадизо» потянулись соседи. Они выражали соболезнования, приносили продукты и цветы.

Узнав обо всем, Джино пообещал отпроситься с работы и приехать на похороны. Предложение меня растрогало, но я попросила его не утруждать себя. Однако спустя несколько часов Джино все равно явился – похоже, он выехал сразу после нашего разговора.

– Что ты теперь делать будешь? – спросил он.

– Займусь похоронами, а потом на работу вернусь.

Джино взял меня за руки.

– Поехали со мной в Помаццо, – предложил он. – Сыграем свадьбу, поживем с моими родителями, потихоньку денег подкопим и купим дом.

– Ты о чем вообще?

– Грациэлла, я тебя люблю. Давай поженимся.

На это нелепое, опрометчивое предложение я даже отвечать не стала, но Джино хватило и того, что я не отказала ему вслух.

На отпевание пришло столько народу, что в церкви не хватило скамей. Люди стояли в проходах, жались к колоннам и топтались у входа. Я и представить себе не могла, что соберется такая толпа. Мама не была ни уроженкой Пьеве-Санта-Клары, ни душой компании, дружбу водила мало с кем, но мне показалось, что проститься с ней пришла вся деревня. Некоторым ради этого даже магазины пришлось закрыть.

Один за другим деревенские восхищались маминым характером – силой, не давшей ей впасть в отчаяние, когда ее муж стал калекой, упорством, позволившим ей справиться с тяготами вдовства, и решительностью, благодаря которой мама воспитала меня одна, без поддержки. Они отдавали дань уважения ее скромности, достоинству и трудолюбию.

Мамино тело я увидела лишь однажды – к похоронам его готовил не Поззетти, а сотрудник ритуальной службы. Я решила похоронить маму в закрытом гробу. Любой, кто был с ней знаком до болезни, сейчас не узнал бы ее, и мне не хотелось, чтобы ее запомнили такой.

Когда я видела маму в последний раз, ее укутали в бледно-розовый атласный саван, хотя этот цвет никогда ей особо не нравился. Похоронщики начесали ей волосы, прошлись румянами по щекам и накрасили губы. Она походила на фарфоровую куклу, старомодную и нелепую.

Церковь утопала в цветах, среди траурных корзинок и венков попадались охапки садовых цветов и миниатюрные пучки полевых и лесных. Глядя на горы букетов, – они целиком закрыли гроб и усыпали ступени, ведущие к алтарю, – я думала, что, наверное, во всей деревне не найдется такого человека, которому мама что-нибудь не вышила бы.

Отпевание проводил дон Амброджио, и меня это мало обрадовало: мама наверняка предпочла бы какого-нибудь другого священника. Впрочем, речь у него вышла вполне трогательной, и я решила, что говорит он от чистого сердца. Когда дон Амброджио заходил к нам домой обсудить приготовления к похоронам, он приобнял меня за плечи и прослезился. От него по-прежнему пахло потом, вином и нафталином.

Маму похоронили в каменном отсеке рядом с папой. Я провожала глазами гроб, скрывшийся в темном отверстии, и мне не верилось, что она могла поместиться в таком маленьком ящике.

Джино пожимал всем руки и представлялся моим женихом. Пришедшие соболезновали мне по случаю маминой смерти и тут же поздравляли с помолвкой. Я не решалась сказать, что не собираюсь выходить за него замуж и считаю это нелепой затеей. Отказать Джино напрямую у меня тоже не хватало смелости. Чего-чего, а сцен я устраивать не хотела.

Мамина смерть самым печальным образом сказалась на дзии Мине. Та каждый день выдумывала новые суеверия, заявляя, что в «Парадизо» поселилась смерть и что мы живем на проклятой земле. На подоконниках она расставила распятия, на дверных ручках развесила четки, а на кухне устроила алтарь – прямо как тот, что некогда соорудил Сальваторе в честь брата. Кроме того, она пригласила к нам дона Амброджио и потребовала, чтобы тот провел обряд изгнания бесов. Священник отказался: он попросту благословил дзию Мину и вручил ей маленькую пластмассовую бутылочку в форме Девы Марии, наполненную святой водой. Тетку это ничуть не успокоило.

На похоронах дзиа Мина так отчаянно рыдала, что охрипла. Я вспомнила, как синьоре Маркезини после смерти мужа пришлось колоть успокоительное, и подумала, не попросить ли врача дать тетке то же лекарство, когда дзиа Мина побелела, прямо как мраморные плиты у нее за спиной, привалилась к кладбищенской стене и медленно сползла на землю, покачиваясь от горя.

Иммаколата отвела меня в сторону и сказала:

– По-моему, Мине лучше сегодня переночевать у меня. Ей совсем худо, а тебе сейчас и без нее тяжело. Я постелю ей в доме дона Амброджио, а утром, если ей полегче станет, отведу домой.

Постепенно все разошлись, и мы остались у могилы вдвоем с Джино.

– Пошли отсюда. – Он взял меня за руку. – Терпеть не могу кладбища.

Мы медленно поплелись к «Парадизо». Шли мы молча. Из меня будто выжали все силы и слова, я чувствовала себя бесконечно уставшей. Мне казалось, что если я не лягу, то просто-напросто упаду, все кости и мышцы у меня точно в воду превратились. Я залезла в постель и не стала сопротивляться, когда Джино обнял меня. Мне хотелось утонуть в печали, тишине и покое.

Джино молчал. Может, он понимал, что сейчас мне нужны лишь покой, печаль и тишина, а может, не знал, что сказать.

Проснулась я в темноте, не понимая, который час. Я замерзла и попробовала забраться под покрывало, но в него закутался крепко спящий Джино. Пытаясь пристроиться рядом, я его разбудила. Когда я, так и не сняв одежду, в которой ходила на похороны, наконец кое-как укрылась, Джино придвинулся поближе.

– Иди сюда, – прошептал он. – Ты замерзла. Давай я тебя согрею.

Некоторое время мы лежали, прижавшись друг к дружке, как пара ложек, а потом он завозился. Его рука скользнула мне на бедро и остановилась там, где заканчивалась юбка.

– Ты что делаешь? – спросила я, хотя прекрасно знала ответ.

– Не бойся, – пробормотал он, задирая на мне юбку, – я же тебя люблю.

Он покрывал мою кожу грубыми влажными поцелуями, от которых я задрожала. Так вздрагиваешь, когда случайно наколешься языком на вилку.

– Тебе сейчас лучше станет, – шептал он, пока его грубые пальцы воевали с моими чулками. – Я нежно. И осторожно. И успею вытащить, обещаю.

От секса с ним мне бы точно лучше не стало, но почему-то поддаться оказалось проще, чем дать отпор. Джино силился войти в меня, но мое напряжение и нежелание мешали.

– Расслабься, – уговаривал он.

– Мне больно.

– Это ничего. В первый раз у всех побаливает. Просто расслабься, и тебе хорошо станет.

Я не стала говорить Джино, что он у меня не первый – и что в тот день у меня ничего не болело. Тогда я была готова, меня переполняло желание, да и чувства мои ничем не напоминали теперешние. Вместо близости у нас получилось поспешное и неудачное совокупление. Через несколько минут Джино захрапел.

Посреди ночи Джино опять ко мне полез. Он схватил меня за бедра и попытался мной овладеть, но я притворилась спящей и молча ждала, пока он мял меня и пыхтел. Пара минут – и Джино громко застонал и откатился в сторону. Я вытерла тело простыней и уснула.

Утром он укатил домой, сказав, что мне нужно поскорее приехать в Помаццо, чтобы познакомиться с его родителями. Этого у меня и в мыслях не было.

На следующий день я дождалась его звонка. Когда я сказала, что не выйду за него, в трубке повисло долгое молчание, которое сменилось бранью: дескать, на похоронах я выставила его полным придурком перед целой кучей народа. За то, что я позволила ему заняться со мной сексом, он обозвал меня шлюхой и заявил, что видеть меня больше не желает.

Препираться с ним я не стала, оскорбления оставили меня равнодушной. Огорчаться я тоже не видела смысла: для расстройства у меня имелись более серьезные причины. Мне даже полегчало.

Хотя я жила одна уже больше пяти месяцев, окончательно меня подкосило сейчас, когда я поняла, что мама больше не вернется. Каждый день я просыпалась в мертвенной тишине, намного более глубокой, чем в те времена, когда я ездила в больницу. Ни маминых шагов на кухне, ни скрипа двери в постирочную, ни позвякиванья ковшика, ни потрескиванья огня в печке – ничего.

Чувства болезненно сменялись одно другим: боль превращалась в гнев, гнев – в печаль, печаль – в отрицание, отрицание – в оторопь, а следом возвращалась боль. Эта вереница не прерывалась, и я не знала, какое из чувств хуже всего.

В поисках утешения я заглянула к синьоре Грасси. Она нашла для меня слова поддержки и сказала, чтобы насчет работы я не переживала. Впрочем, не то чтобы у меня был выбор, я остро нуждалась в деньгах, и мне так или иначе пришлось бы вернуться в ателье.

– Давай пока потихоньку, милочка. День за днем, – наставляла меня синьора Грасси. – Иногда будет легче, иногда тяжелее, и все-таки со временем скорбь уйдет.

Обычно те дни, что я проводила на работе, были вполне терпимыми. Синьора Грасси не сердилась, когда я не успевала закончить работу в строго отведенные ею сроки. По ее настоянию мы даже обедать стали вместе, потому что моя худоба ее тревожила. К тому же синьора заставляла меня пить укрепляющую микстуру, по густоте похожую на слизь, а по вкусу – на рыбу. Пахло это снадобье так противно, что меня от него тошнило.

Тяжелее всего мне давались одинокие вечера дома. С утратой я познакомилась давно, однако потеря матери ощущалась острее, чем потеря отца. Словно мама забрала с собой и его частичку тоже. Я знала, что некоторыми воспоминаниями о папе она поделиться не успела и что теперь они навсегда потеряны.

Больше месяца после маминой смерти все в доме оставалось таким же, как при ней. Убирать ее вещи я не решалась. Корзинка с шитьем по-прежнему будто ждала ее на подоконнике возле рабочего стола. Мамина кровать стояла застеленная, и под подушкой лежала свернутая ночная сорочка. Возле двери стояли ее туфли.

Иногда я надевала мамину кофту на пуговицах, утыкалась лицом в рукава и вдыхала оставшийся на ткани запах – точно так же, как после смерти папы нюхала его куртку. Куда подевались папины вещи, я не знала. Наверное, в какой-то момент их просто отдали. Как поступить с мамиными, я понятия не имела, но отдавать их считала ужасно неправильным.

Однако прошло еще несколько недель, и я поняла, что, окружая себя ее вещами, я только душу растравляю. Мне придется свыкнуться с жизнью без мамы, иного пути нет. Раздать мамины вещи у меня рука не поднялась бы, но ведь можно убрать их в платяной шкаф дзии Мины и уже потом придумать, что делать с ними дальше.

У мамы имелась пара юбок и платьев, пальто, сменные туфли, тяжелые зимние ботинки и несколько шляпок. Мне из этого почти ничего не пригодилось бы, а на дзию Мину налезли бы разве что шляпки. Когда я зашла к тетке – предложить, чтобы та померила их, – то застала ее на коленях перед импровизированным алтарем, погруженную в молитвы.

– Дзиа Мина, я разбираю мамины вещи. Хочешь себе что-нибудь забрать?

Тетка даже головы не подняла.

– А в платяном шкафу ты смотрела? – спросила она.

– Нет.

– Там тоже ее вещи лежат, но дверца заперта. Твоя мама хранила ключ в левом ящике буфета, в самой глубине, в рукавице, – сказала тетка, отвернулась и продолжила молиться.

Я остановилась перед шкафом и посмотрела на свое отражение в третьей дверце. Выглядела я усталой и изнуренной, словно жизнь во мне выключили, как лампочку. Я провела пятерней по волосам и потерла глаза, под которыми залегли тени. Не зря синьора Грасси переживала, что я за собой не слежу. Я побледнела и осунулась. Между поясом юбки и животом свободно пролезали три пальца.

Я выпрямилась, но от этого словно похудела еще сильнее. Приемчик синьоры Грасси, позволяющий сбросить несколько килограммов при помощи правильной осанки, работал как часы.

– Начни с чистого листа, – посоветовала я бледной тощей девушке в зеркале. Она грустно взглянула на меня и кивнула, но, кажется, я ее не убедила.

Ключ я нашла именно там, где подсказала дзиа Мина, а когда отперла шкаф, то поразилась, сколько добра, оказывается, там хранилось. Полки ломились от тканей и коробок. Я принялась доставать одну вещь за другой и складывать на кровать. Вскоре там лежали целые стопки искусно вышитого столового и постельного белья: наволочки, простыни, скатерти разных размеров, салфетки, платки и накидки на диван. Я предположила, что все это предназначалось для кремонского галантерейщика, и решила связаться с ним: хоть мама и сказала, что раздала все заказы, вероятно, разум у нее уже помутился и кое-что вернуть она забыла. Не исключено, что ей за них еще и деньги должны.

Кровать уже была завалена вещами, а разобрала я пока только две верхние полки. Лишний доход мне не помешал бы, и все же я надеялась, что от чего-то галантерейщик откажется. Сейчас каждая вещь, прежде казавшаяся мне совершенно обычной, представляла для меня особую ценность.

На нижних полках хранились коробки и завернутая в газету посуда. Я обнаружила там шесть фужеров для вина, несколько белых фарфоровых чашек, изящно расписанную вазу для фруктов и тарелки из разных сервизов. Все это я видела впервые.

В глубине полки, справа, я наткнулась на большой и очень тяжелый коричневый сверток. Я вытащила его, развернула бумагу и увидела стопку роскошных шелковых простыней. Сперва я испугалась, не подводят ли меня глаза, потому что передо мной лежал свадебный подарок для Джанфранческо, и после того, как я его дошила, к нему явно никто не притрагивался.

Я вспомнила, как без конца изводилась, представляя, как Джанфранческо с Анной занимаются любовью на этих самых простынях, но передо мной лежал весь комплект – очевидно, нетронутый. Может, Джанфранческо так и не женился! На мгновение во мне вспыхнула надежда, но я тотчас же одернула себя. Я ему не нужна, это он ясно дал понять, а значит, сейчас не время горевать о делах сердечных и ворошить воспоминания о нашем последнем разговоре.

Я все пыталась понять, откуда в шкафу взялись эти простыни, когда на лестнице послышались теткины шаги, а вскоре на пороге появилась и она сама. Выглядела она ужасно: под запавшими глазами залегли серые круги, как будто она с того света явилась.

– Вижу, ты все нашла, – сказала она.

– Это мамино было?

– Это твое. Будет тебе приданое, когда замуж выйдешь.

– Все это белье? И посуда?

Тетка кивнула:

– Да. Твоя мама собирала эти вещи много лет. Когда она только замуж вышла, у нее ничего не было. Венчалась она в том же платье, в котором в церковь ходила, а туфли одолжила. У них с твоим отцом даже полотенца лишнего не нашлось бы. Ей не хотелось, чтобы ты повторила ее судьбу. Все, что ты нашла в шкафу, – твое.

– Тут еще белье для синьоры Маркезини. Она свадебный подарок заказывала. У меня столько сил на него ушло.

– А, ну да, – кивнула тетка. – Она так его и не забрала.

– Почему?

– Не знаю. Твоя мама не стала ее разыскивать и просто оставила белье себе.

– Может, лучше его вернуть?

– Только если эта Маркезини сама приедет и заплатит за работу. Но теперь тебе эти простыни и самой пригодятся. Для будущей свадьбы-то.

– Дзиа Мина, не будет у меня никакой свадьбы, – сказала я.

Теткино лицо посуровело.

– Как это?

– Я не выйду замуж за Джино.

– Почему?

– Потому что не хочу, дзиа Мина! И вообще я его едва знаю.

– Джино парень хоть куда. Он механик, а это полезная профессия. И ты вспомни – едва он узнал, что у тебя мама заболела, как тут же приехал. И когда ты сказала ему, что она умерла, он тоже сразу примчался.

– Этого маловато, чтобы выходить за него замуж.

Тетка окинула взглядом разложенные на кровати свадебные простыни Джанфранческо.

– Ясно. Все еще сохнешь по этому Маркезини, да? – Она презрительно скривила губы. – Ты не иначе как решила, что у вас все было по-настоящему? Да не любил он тебя, дурочка! Я тебе говорила, мужчины его круга в таких, как ты, не влюбляются. Иногда притворяются, что они от тебя без ума, чтобы получить желаемое, вот только это не любовь. Джанфранческо твой просто очаровывает всяких девок своей смазливой мордашкой и складными речами – прямо как его отец и дед, а до них и другие Маркезини. У него весь род никудышный, одни бабники да волокиты. Маркезини во всей деревне ни одной юбки не пропустят. Ты не первая и не последняя. Твою маму я предупреждала, много раз предупреждала, но она, глупая, не слушала.

– Никакая она не глупая! – горячо возразила я. – Как у тебя язык повернулся такое сказать?

– А ты еще глупее, если думаешь, что у тебя с Маркезини что-нибудь вышло бы, – ядовито усмехнулась тетка. – Что, был твой драгоценный Джанфранческо на похоронах? Он хоть открытку с соболезнованиями прислал тебе? Нет, не прислал. Только не говори, что он не слышал о смерти твоей мамы. Об этом всей деревне известно и на многие мили вокруг! Да в церкви не протолкнуться было! Грациэлла, девочка моя, очнись! Если в тебе есть хоть капля здравого смысла, выходи замуж за Джино. В этом проклятом доме тебя ничего хорошего не ждет. Болонья – богатый регион, там полно фабрик. Джино легко найдет хорошую работу и начнет неплохо получать. Он тебя прокормит, и ты за ним будешь как за каменной стеной. Ты видала, чтобы хоть у одного деревенского такой же мотоцикл был? Да местным парням если на велосипед хватило, то, считай, повезло. Попомни мои слова, этот парень станет отличным мужем.

– Ну вот сама за него и выходи, дзиа Мина! – крикнула я.

Тетка развернулась и заковыляла вниз по лестнице, что-то бормоча себе под нос.

Больше я ничего из шкафа не доставала и в коробки не заглядывала, а то, что уже вынула, засунула обратно, не потрудившись ни сложить, ни завернуть в бумагу. Я просто распихала все по полкам, убежала к себе и заперла двери, в том числе и ту, что вела через постирочную на половину дзии Мины.

Теткина тирада привела меня в такую ярость, что я час расхаживала по кухне, стиснув кулаки и нарезая круги вокруг стола. Я злилась на дзию Мину не только из-за того, что она наговорила про маму и Джанфранческо. Меня выводило из себя, что за ее скорбью прятался эгоизм.

Мы могли бы стать друг для друга опорой, но тетка так ушла в себя, что казалось, будто по маме она и не горюет. Все должно было вертеться вокруг нее. Ее утрат. Ее печалей. Ее безумных фантазий о лежащем на «Парадизо» проклятье.

О Джанфранческо я пыталась не думать, однако свадебные простыни растравили мои едва зажившие сердечные раны. Меня мучило множество вопросов, и мне хотелось, чтобы кто-нибудь уже подтвердил, что он и правда женат, – тогда я оставлю пустые мечты и уговорю себя разлюбить его. Но еще сильнее мне хотелось вернуть дружбу Джанфранческо, его нежность и тепло – за это я бы все на свете отдала.

Следующие несколько дней я старалась держаться от тетки подальше. Ада Поззетти и Иммаколата частенько заглядывали к нам, но дзиа Мина вбила себе в голову, что ее прокляли, и разубедить ее никому не удавалось. Даже у Сальваторе, чьи шутки всегда помогали развеселить тетку, не получалось привести ее в хорошее расположение духа.

Вскоре наступило двадцать шестое июня, седьмая годовщина папиной смерти и почти семь недель с того дня, как я потеряла маму. В горшке, прикрывавшем недостающий кирпич, расцвела роза, наполняя воздух нежным ароматом. Я тихо сидела на крыльце, вспоминая, как на этом самом месте мы с мамой ели инжир, как она рассказывала мне историю о цыплячьем воре и предупреждала, чтобы я не теряла голову из-за Джанфранческо. Меня разъедало бездонное одиночество.

Жизнь моя словно вдребезги разлетелась, и я не понимала, как склеить ее обратно, если самые важные кусочки исчезли. Несмотря на мамину последнюю волю, я совершенно потеряла надежду вернуться в училище. Это просто-напросто стало мне не по средствам. И оттого что до вручения диплома мне оставалось совсем немного, делалось еще хуже.

В животе поселилась отвратительная тошнота, из-за которой у меня начисто пропал аппетит. Меня мутило даже от запаха роз.

Дзиа Мина отлучилась. Она завела привычку ходить на кладбище каждый день, а порой и не по разу. Я знала, что так она только душу себе травит, но когда попыталась ее отговорить, в ответ та яростно завопила что-то про проклятие.

Когда я уже собиралась вернуться в дом, у ворот остановилась машина. За рулем сидел мэр, рядом – дон Амброджио, а сзади – дзиа Мина с Иммаколатой. Как выяснилось, тетка потеряла сознание прямо в Саду Ангелочков, возле могилы ее детей.

Мы провели дзию Мину в дом и усадили на кухне. Она равнодушно смотрела перед собой, почти никого не замечая.

Дона Амброджио и мэра Иммаколата с присущей ей решительностью выпроводила. Она привезла огромную сумку апельсинов и села их чистить.

– Иди сюда, Мина, – ласково позвала она. – На, возьми парочку. Глядишь, и настроение улучшится.

Тетка невидящими глазами уставилась на апельсины.

– Надо ее к доктору отвезти, – сказала я, но Иммаколата тут же оттащила меня в сторону.

– Не смей так говорить, да еще в лицо ей! – зашипела она. – Что, по-твоему, врач тут сделает? Либо таблетками ее напичкает, да так, что она совсем из ума выживет, либо отправит ее в лечебницу, прямиком в лапы шарлатанов, которые ради забавы людям головы распиливают. Мине в лечебницу нельзя, упаси боже! Ей лишь нужен покой и уход. Много лет назад я пообещала ей, что пока Господу угодно держать меня на этой земле, я не отдам ее ни в какое заведение. – Иммаколата несколько раз с жаром перекрестилась и строго посмотрела наверх, словно запрещала вмешиваться не только мне, но и Богу.

Она села возле тетки и принялась не спеша кормить ее апельсином, ласково уговаривая и хлопоча, как наседка.

– Вот так, Мина, – говорила она, – давай, приходи в себя.

Чтобы скормить дзии Мине целый апельсин, потребовалось больше часа, однако мало-помалу тетка стряхнула с себя оцепенение. Она растерянно озиралась, напрочь позабыв, как ходила на кладбище и как ее привезли домой на машине мэра.

– Я так устала, мама Имма, – проговорила она наконец.

– Ну конечно, солнышко. Пойдем-ка баиньки, утро вечера мудренее.

Дзиа Мина беспрекословно послушалась, легла, поудобней устроилась на подушке и тут же уснула.

Дожидаясь, когда приедет мэр, Иммаколата заглянула ко мне в пристройку.

– Бедняжка Мина, – вздохнула она. – Такая ранимая душа. Она каждый раз так переживает из-за чьей-то смерти. Говорит, что сразу чует, если человек не жилец.

– Она считает, что ее кто-то проклял.

– Если бы на меня свалилось столько несчастий, сколько Мине пришлось пережить, я бы тоже на проклятие подумала. Но она с детства такая. Как начала винить себя в смерти матери, так и мучается всю жизнь.

– А что случилось с матерью дзии Мины?

Иммаколата надула щеки, грустно покачала головой и ответила:

– Бедная девочка умерла в родах. В этом никто не виноват, но уж если кому себя и корить, то мне. Я ведь даже не догадывалась, что она беременна. Может, сумей я об этом узнать или вовремя прийти на помощь, я бы спасла ее. Я себе этого так и не простила. Она спряталась, чтобы родить втайне от всех. Мы тогда ее обыскались, а когда я нашла ее, было уже поздно. Мина только чудом выжила.

– Где вы ее нашли?

– А ты разве не знаешь? Она Мину прямо в поле родила.

– В поле?

– Да. На шелковичной плантации, где мы все работали. Хозяин, старый Карло Маркезини, очень переживал. Говорил, у него сердце разрывается от одной мысли, что его маленькая работница умерла такой смертью. Он отдал Мину мне на воспитание. Это он ей дал имя Джельсомина, но оно такое сложное было, что мы всегда называли ее Миной. Он всегда питал к ней слабость – называл ее «ягодка моя шелковичная». Хозяина многие не любили, и не без причины, но для Мины он делал все, что мог. – Она промокнула глаза манжетой и вздохнула.

– А отец у Мины кто? – спросила я, но тут снаружи посигналили, и сквозь щели в ставнях блеснул свет автомобильных фар.

Иммаколата поспешно засобиралась, оставив мой вопрос без ответа.

– Думаю, Мина всю ночь крепко проспит, но ты на всякий случай загляни к ней, перед тем как сама будешь ложиться, хорошо? И если что пойдет не так, позвони дону Амброджио – я даже ночью приеду. Не бойся, ты его не потревожишь. Я сразу же примчусь.

Она направилась к выходу, а огромную сумку с апельсинами оставила на столе.

– Ешь на здоровье. – Иммаколата поправила шляпу, похожую на кочан цветной капусты. – Тебе, похоже, не помешало бы питаться получше. У Мины на кухне еще есть. Это с Сицилии – дону Амброджио сослуживец прислал. Семь ящиков апельсинов! Думает небось, что мы тут все от цинги помираем.

Вечером я заглянула к дзии Мине. Она крепко спала, приоткрыв рот. Я тоже легла, но сон не приходил. Услышав, как часы на церкви пробили три, я поняла, что ворочаться бесполезно, надела мамину кофту и побрела на кухню. Там я остановилась, раздумывая, что бы помогло мне заснуть. Меня подташнивало, и я жалела, что съела на ужин целых четыре апельсина – к горлу подступала изжога.

Долгое время я просто стояла посреди кухни и разглядывала все вокруг. С самого моего рождения тут мало что менялось, разве что портреты Папы Римского. Тот же самый стол, почти тот же набор стульев, комод, украшенный парой безделушек, кровать в углу, мамино рабочее место у окна – все в доме было пропитано духом иного времени. Мне казалось, будто мир шагнул вперед, а мой дом, уставленный родительской мебелью, навсегда остался в каком-то довоенном году.

В журналах я видела фотографии комнат, обставленных по-современному. Возможно, навести дома красоту и мне не повредит. Вырежу из журналов картинки и развешу их повсюду. Может, даже беленые стены покрашу в какой-нибудь веселый цвет. И однажды у меня хватит денег на коврик и на кресло, тогда на месте маминой кровати получится уютный уголок. Спать на кухне теперь все равно некому.

Часы на церкви пробили четыре, а сна у меня так и не было ни в одном глазу. Мне захотелось выпить чаю с ромашкой, но коробка оказалась пустой, и я решила проверить, не найдется ли чая в запасах дзии Мины.

Серебристая полоска лунного света зловеще разре´зала теткину кухню и блеснула на алтаре, будто отсвет потустороннего мира. Я искала в ящиках ромашковый чай, когда вдруг услышала стон. Видимо, тетка слезла с кровати и теперь в полудреме распласталась на полу перед алтарем. Я развернулась и собралась уходить, но она заметила меня и завопила:

– Тереза!

Она молитвенно сложила руки и забормотала бессвязную тарабарщину, начала лихорадочно креститься, а потом уставилась на меня дикими глазами, блестевшими в полумраке.

– Тереза! – выкрикивала она мамино имя. – Тереза! Чего тебе? Чего тебе?

– Я не Тереза. Я Грациэлла. Дзиа Мина, я просто пришла за ромашковым чаем.

Тетка испустила вопль, а потом распростерлась на полу и принялась колотить кулаками по плитке. Я опустилась рядом.

– Дзиа Мина, это я, Грациэлла. Ложись спать.

Тетка на меня даже не взглянула и закрыла лицо руками.

– Ты за мной пришла? – запричитала она. – Это я должна была умереть, а не ты! Забери меня! Я готова!

– Нет, дзиа Мина, никто тебя никуда не забирает. Иди ложись. Давай я помогу тебе.

Сдвинуть ее с места мне не удалось, однако вскоре тетка затихла и заснула, неслышно всхлипывая. Я укрыла ее шалью, осторожно обошла и вернулась к себе.

Наконец я смогла уснуть, но на рассвете меня что-то разбудило. В ногах моей кровати стояла дзиа Мина в мятой ночной сорочке, словно жутковатое привидение. На ее исхудавшее лицо, топорщась во все стороны, падали спутанные волосы.

– Ко мне твоя мама приходила! – объявила она, вытаращив глаза, как безумная.

– Нет, дзиа Мина. Это я была.

Но тетка не слушала.

– Она приходила ко мне и говорила со мной, – затараторила она.

– Нет. Мама не могла с тобой разговаривать.

– Уж я-то знаю, кого я видела, девочка! Это ее дух ко мне приходил. Она помолодела, и на ней было длинное белое платье.

Мое терпение иссякло.

– По-моему, тебе выспаться надо, – сказа-ла я.

Тетка развернулась и исчезла за дверью, но перед этим повесила на столбик кровати четки.

Как выяснилось, дзию Мину успокоило, что мама явилась к ней, но отказалась ее забирать. Не прошло и недели, как тетка снова взялась за огород, а на кладбище теперь если и наведывалась, то изредка, уж никак не каждый день. Перед домашним алтарем она по-прежнему молилась, но только по вечерам, перед сном.

С наступлением сентября, когда пришло время идти в училище, на последний курс, я уже смирилась с мыслью, что никогда не вернусь к учебе. Я решила, что горевать тут не о чем. Придется мне использовать уже имеющиеся навыки.

Бывают профессии и похуже портнихи, к тому же синьора Грасси сделала мне небольшую прибавку к зарплате. Богачкой я не стала, зато за жилье мне платить не приходилось, поэтому средств хватало. Каждую неделю я, совсем как мама, понемногу откладывала, пусть даже по двадцать лир. Мама мной гордилась бы.

Мало-помалу все налаживалось, и я привыкала к новому укладу. Порой из-за тревог снова накатывала тошнота, но теперь это случалось намного реже. Я почувствовала облегчение, поверив, что самая безутешная скорбь позади и постепенно все образуется.

Отчасти так оно и было. Самое страшное горе я уже отгоревала, вот только, как вскоре выяснилось, лучше от этого не стало.