На этот раз Неджиб провел целую неделю в Пазарбаши. По утрам, не в силах противостоять настойчивости Сюрейи, он сопровождал его на яхте. Страсть Сюрейи к парусам достигла такой степени, что заставляла его пренебрегать всем остальным. Июньские бризы доставляли им огромное удовольствие; каждую ночь наблюдение за погодой и попытки Сюрейи угадать завтрашний ветер вызывали улыбки у Неджиба и Суад.

Штиль приводил Сюрейю в бешенство, и он целыми днями нервно следил за направлением ветра; дважды они застряли на полпути и ужинали только в семь вечера. Сюрейя лишь пожимал плечами, оправдываясь: «Что поделаешь, у каждого удовольствия есть своя цена!»

Однажды Суад отправилась с ними, но в другие дни лодка уходила слишком рано, и она не могла бросить дела. Неджиб удивлялся, почему Сюрейя не мог подождать еще час, когда Суад освободится.

Когда они возвращались, то обычно заставали Суад за шитьем, а ужин уже был готов. После еды, выйдя на балкон, Сюрейя выдерживал от силы полчаса, а затем подавал знак лодочнику. Суад и Неджиб пытались удержать его, но безуспешно… Лишь однажды им с огромным трудом удалось оставить его дома, но тот день прошел в сплошных вздохах о парусах, что утомило и их самих.

– Я же не вмешиваюсь в ваши занятия пианино, так оставьте и меня в покое, – говорил Сюрейя.

Когда он уходил, Суад и Неджиб либо разговаривали, наблюдая за лодкой вдали, либо занимались музыкой. В эти июньские утра, начиная с разговоров о лодке и переходя на другие темы, Неджиб все больше восхищался рассудительностью Суад, ее красотой, ее кротким и спокойным нравом.

Пианино стало для них обоих большим развлечением. Суад разучивала по утрам ноты, привезенные Неджибом, а вечером играла для него. Порой, когда у нее не получалось исполнить выученное в его присутствии, она сердилась: «Я два утра потратила на это ради вас!»

Было одно попурри из «Маскарада», которым Неджиб заслушивался.

– Я готов слушать это целый год! – смеялся он. Некоторые мелодии поначалу им не нравились, но потом доставляли глубокое наслаждение. Так было с «Чистой, как ангел» из «Травиаты», «О, мое горе, да смилуется над тобой небо!» из «Аиды» и «Прощай, уже поздно» из «Фауста».

Но больше всего их завораживала «Манон Леско». Финал третьего акта – «Да, я безумец; смотри, как я плачу…», – они повторяли снова и снова. «Ах, Манон!» – пел Неджиб, а пианино, тихо стеная, помогало им забыть обо всем на свете.

Затем шли веселые мелодии: вступление к «Травиате», марш из «Кармен», начало четвертого акта приводили Неджиба в восторг.

– Ах, «Сельская честь»[22], – вздыхал он. Но Суад легко давались лишь песнь вина и ария Лолы; когда же она бралась за крупные партии – «Сицилиану», «Интермеццо» или «Молитву», – ее пальцы путались, и она, откладывая ноты, бормотала:

– Тут нужен месяц упражнений…

Зато более легкие вещи она играла одну за другой. Верди был их любимым композитором. Оба слушали его произведения с благоговением. Теперь им полюбился и Пуччини, но Суад, смеясь, признавалась, что в этом году даже не притронулась к «Манон Леско»:

– Я ни на что и не надеялась, – говорила она.

И Суад принялась рассказывать, откуда взялась эта страсть к музыке: как ее отец, уже после сорока, вернувшись из поездки по Европе, внезапно увлекся виолончелью, запретил дочери уд и канун[23] и заставил ее учиться игре на фортепиано.

А пока от порывов ветра на окнах развевались занавески, в комнате царило теплое, сокровенное уютное сияние солнца – и в этой тишине, в этом блаженстве, опьяненный музыкой, Неджиб забывал себя, весь мир, все на свете. Возвращение Сюрейи служило для них сигналом: они тут же собирались и уходили гулять.

– Няня, идем с нами! – смеялась Суад, но няня Бехидже предпочитала оставаться на ялы.

– Идите, идите, детки, да хранит вас Аллах! – провожала она их.

Теперь это стало почти что традицией – каждый вечер они отправлялись гулять по дороге на Кавак. Порой, пройдя мимо караульного поста, они заходили в маленький сад. Сюрейя всякий раз с улыбкой читал вывеску у входа: «Сад утонченных красот». Для Неджиба это было самое прекрасное место на Босфоре – настолько, что все остальные он просто забывал. Здесь взору открывалось такое безбрежное пространство, что представить себе что-либо величественнее было невозможно. Море расстилалось у их ног, сверкая всеми оттенками негодующей лазури, а горизонт, сливаясь с чередой холмов, убегающих друг за другом, таял в голубоватой дымке.

Неджиб удивлялся сам себе и, не находя иного объяснения, говорил: «Просто таково мое восприятие!» – ведь после долгой жизни в суете потребность в тишине была совершенно естественной. Всю прошлую зиму он, словно жалкий комок пыли, кружил в вихре Бейоглу, пока не оборвалась его мучительная связь. Теперь его душа и тело жаждали покоя и надежды. А эта искренность, эта непринужденная близость, эта чистота и тишина, этот ангельский покой, заставлявший забыть о низости человеческой натуры, – все это очищало его от скверны. Казалось, он наконец исцелился от затяжной нравственной болезни, вышел из нее обновленным.

Прежние выводы, к которым он пришел, все больше отдаляясь от людей после горького опыта, теперь казались ему жестокими и поспешными. Он признавал, что нет ничего глупее того, чтобы выносить категоричные суждения о таких вещах, корил себя за несправедливость и в душе просил прощения у всех женщин, подобных Суад, – этих возвышенных существ. Взгляд Суад, наполненный такой чистотой и безмятежностью, трогал его до слез. Во всем ее облике – в чертах лица, в очертаниях губ, в ясном взгляде – он видел сияние непорочности и, привыкший разбираться в подобных вещах, ценил это по достоинству.

– Неужели все такие же, как я? – смеялся Неджиб про себя над теми, кто мнил себя знатоками жизни. – Все дело в ошибке обобщения! – твердил он. – Взглянуть на мир узко и сделать выводы… Вот оно, преступление! О, пусть все простят меня.

Потом, думая, что сам же и расплачивается за это, он всем сердцем, с великой жаждой молил, чтобы настал наконец час счастья. Главным было найти женщину, подобную ей. Молодой мужчина колебался: «Возможно ли это? Есть ли та женщина, что своими гладкими, как шелк, руками залечит его сомнения, еще не зажившие раны, окружит его честной и спокойной жизнью, окутает ароматами благополучия?»

Неджиб был поглощен этими мыслями каждый раз во время их прогулок. Однажды вечером, возвращаясь из Бююкдере, он вздрогнул, когда Сюрейя между делом сказал:

– Да, друг мой, тебе пора жениться!

Неджиб рассмеялся. Еще три месяца назад яростно отвергавший саму мысль о браке, теперь он, как шестнадцатилетний школяр, серьезно обдумывал ее – и это рассмешило его. Но мысль обмануться, ошибиться пугала его до глубины души.

Воображая себе женщину вроде Суад, Неджиб то и дело видел перед глазами бесконечную вереницу замужних дам – и в такие моменты на мгновение вновь становился прежним Неджибом, лишь презрительно пожимающим плечами.

Как-то раз, сделав вид, что обижен на Сюрейю, ушедшего без него, потому что сам он не смог проснуться рано утром, Неджиб на самом деле с удовольствием растянулся в солнечных бликах комнаты – рядом с няней Бехидже, курившей сигарету, – и наблюдал, как Суад, сидя напротив, занимается шитьем. Эта семейная идиллия вызывала у него все большую симпатию. Суад, время от времени роняя небрежные фразы, то и дело отрывалась от работы, вскидывала голову и рассеянным взглядом искала на воде лодку. На ней была тонкая льняная блуза в полоску, а волосы, почти каштанового цвета, вздымались над ее головой, словно легкое облако. Зрелище было столь прекрасным, что он мысленно заключил: «Несомненно, шитье делает женщин прекраснее», – но тут же, услышав в себе голос прежнего Неджиба, добавил: «Но и заставляет задуматься!»

Да, Суад действительно казалась рассеянной, однако всякий раз, когда ее взгляд, полный беспокойства, находил на воде лодку, в глазах ее появлялось такое умиротворение, что догадаться о причине ее задумчивости было нетрудно.

«Ах, как же она любит!» – подумал он, и сердце его сжалось. Ведь даже будь у него такая жена – мог ли бы он быть уверен, что сумеет заслужить любовь, подобную той, что Суад дарила Сюрейе?

И вот, улучив момент, он заговорил с ней, излив все свои мысли о браке. Ему страстно хотелось рассказать ей о том, каким спасением, каким источником душевных сил стала она для него, сказать: «Я женюсь – но найдите мне такую, как вы!» Однако слова застревали у него в горле. Молодой мужчина не видел в этом признании ничего предосудительного, но так и не мог решиться высказать их вслух.

Няня не была помехой – та, казалось, даже не понимала, о чем идет речь; да и скрывать от нее что-либо не имело смысла. И потому, долго и витиевато рассуждая о том, как Суад изменила его, как стала для него оазисом надежды среди пустыни его жизни, он так и не решался перейти к главному.

Суад слушала его спокойно, иногда посмеиваясь над его прежними нелестными мнениями о женщинах:

– Ох, да все совсем не так! Как же вы обманулись!

Она знала многих девушек, каждая из которых, по ее мнению, могла бы ему понравиться.

И когда Суад наконец спросила: «Ну, скажите же, какую невесту вы ищете?» – он замер.

Пожав плечами, он пробормотал:

– Да какую угодно… Главное – чтобы у нее был подходящий характер.

Тогда Суад снова задала вопрос, ей были нужны подробности. Она все спрашивала и спрашивала, пока Неджиб наконец не сказал:

– Пусть будет такая, как вы! – И тут же покраснел, даже сам не зная почему.

Всегда спокойное лицо Суад слегка зарделось, и она, помолчав, подняла глаза:

– Благодарю вас… Но оставьте комплименты для другого раза.

Он обрадовался, что самое трудное уже сказано, и признался, что боится жениться именно потому, что не надеется встретить женщину, подобную ей. По мере его слов смущение Суад рассеивалось.

– Но ведь их так много! – восклицала она. – Вы просто не видели… Да и не могли увидеть. Вы растрачиваете свою способность любить – а сколько их вокруг… сколько их!..

Она печально качала головой, повторяя:

– Сколько их!..

Да, «сколько» – но Неджиб видел их всех и понял: жить стоит лишь с такой, как Суад. Он снисходительно относился к ее поверхностным, по его мнению, суждениям о женщинах, считал их даже неким ее украшением – ведь она сама была женщиной.

«Она не знает зла, не ведает грязи…» – думал он.

Вскоре он понял, что Суад восприняла сказанное им слово «характер» как «изящество» или «красота». Тогда он принялся объяснять – долго, обстоятельно, подбирая примеры, страдая от недостатка слов. Он говорил о том, что называл «ангельской природой»: о том, как кротость, терпение, нежность, тихая улыбка делают женщину достойной обожания.

– Так вы можете полюбить женщину за терпение и стойкость? – спросила Суад.

Неджиб снова пустился в объяснения: как это украшает женственность, как молчаливая улыбка исцеляет усталые, израненные мужские сердца.

Суад отложила шитье, подперла голову рукой и слушала. «Если бы и Сюрейя так думал…» – мелькнуло у нее в голове, но вслух она не проронила ни слова.

Когда Неджиб закончил, она лишь рассмеялась:

– Вряд ли это важнее обеда!

Неджиб так и не понял, что она на самом деле думала обо всем этом.

Прозрение пришло за столом. Разговор невольно возобновился в присутствии Сюрейи. Суад завела речь о женитьбе:

– Для него это трудно.

– Почему? – спросил Сюрейя.

Неджиб на мгновение покраснел, представив, как она скажет: «Он ищет такую, как я». Но Суад лишь слегка запнулась:

– Он… просто слишком разборчив.

Эти слова заставили его сердце трепетать. Он был бесконечно рад, что она утаила правду, – и эта радость наполнила всю его душу. Мысль об их общей тайне волновала его, он возвращался к ней снова и снова.

Однако через два дня случилось нечто такое, что нарушило весь его душевный покой.

В тот день после полудня они втроем отправились в сад – стояла та самая пора, когда бухты и заливы Босфора окутываются дымкой, а море, утомленное зноем, лениво раскидывается у берегов. Они надеялись, что в саду, среди деревьев, смогут укрыться от палящего солнца и глотнуть немного свежего воздуха.

Пока они шли по аллее, навстречу им попался молодой человек. Юноша, казалось, слегка смутился, оказавшись под пристальными взглядами трех незнакомцев, один из которых, к тому же, был дамой, в таком безлюдном месте. Он был красив и строен. Когда он прошел мимо, Сюрейя спросил:

– Ты знаешь, кто это, Суад?

Неджибу казалось, что он уже видел этого юношу несколько раз – то там, то здесь их пути случайно пересекались. Он даже вспомнил, как намедни заметил его, когда тот высаживался с лодки на пристань у соседнего ялы. А однажды на пароходе этот молодой человек привлек его внимание тем, как пристально разглядывал ялы, когда судно, отойдя от Йенимахалле, поворачивало в сторону Пазарбаши.

Пока Неджиб размышлял об этом, Суад ответила на вопрос Сюрейи:

– Не знаю.

Но Неджибу, который все искал причину того, что этот юноша каждый день так или иначе встречался ему на пути, вдруг показалось, что перед тем, как ответить, Суад на мгновение замешкалась.

И этого оказалось достаточно. В одно мгновение в нем пробудился прежний Неджиб – подозрительный, вспыльчивый, мрачный. Он столько раз сталкивался с женским коварством, столько раз сам презирал тех, кого обманывал, что теперь в его сердце заползла змея. Если бы на месте Суад была любая другая женщина, он бы уже заподозрил неладное. Но даже с ней – из-за своей привычки ко всему относиться с недоверием – он не мог удержаться от мысли: «А вдруг…»

Вопрос Сюрейи, смущение юноши, легкая запинка с намеком на тайну в голосе Суад, ее улыбка, промелькнувшая на губах… Все это разжигало в нем подозрения, впрыскивая яд в самое сердце.

«Я просто глупец, безумец! – говорил он себе. – Здесь нет никакой связи, никаких оснований для таких предположений».

Неджиб попытался отогнать эти мысли, испытывая отвращение к самому себе:

«Но это невозможно, совершенно невозможно!»

Он уже привык выискивать малейшие поводы для страданий, возведя это почти в степень наслаждения. И теперь его ум принялся выстраивать предположения, словно они имели под собой почву.

Сначала это были робкие намеки, ласковые уговоры, попытки выведать правду – а потом, против его воли, рождался целый поток вопросов. Чем больше он вникал в это, тем неизбежнее становились сомнения.

И как только сомнения появлялись, молодой мужчина тут же начинал мучительно страдать от этой, казалось бы, маловероятной догадки. Вероятность того, что Суад любит другого, ее кажущаяся невинность и чистота – все это впивалось в него своими отравленными когтями, обжигая, как огонь.

«А если… О Всевышний, а если это правда?»

И чем реальнее казалась ему эта вероятность, тем дальше он отдалялся от доверия к Суад – даже не осознавая этого.

Неджиб всматривался в ее глаза, губы, пытаясь убедить себя: «Нет, эти глаза не могут лгать, эти губы не способны на грязную измену». Он напрягал память, воскрешая образ того ангела, которому столько времени поклонялся. «С другими такое возможно, но с ней – никогда!» – твердил он себе.

Мысленно восстанавливая ее повседневную жизнь, он доказывал себе несостоятельность своих подозрений. Но коварные вопросы, словно змеи, вновь заползали в его сознание, разворачиваясь в бесконечную цепь мучительных догадок.

«А что, если она такая же, как все? – шептал внутренний голос. – Разве можно когда-либо до конца понять женщину? Что мешает ей быть такой же?»

Даже если нет явных доказательств, разве не известно всем, какими дьявольскими способностями обладают женщины для сокрытия своих измен? Нужна ли им причина? Да разве можно быть настолько наивным, чтобы искать причину женского коварства? Для них это естественная потребность – обманывать, наносить удар в спину, разве это не их вторая натура?

«О Аллах, – стонал он, – каким же взглядом они смотрят на тех, кого обманывают своей грязной игрой? На тех, кто верил в чистоту их душ?»

Неджибу требовались ответы, и чем больше он их искал, тем больше находил в поведении Суад намеков, подтверждающих его худшие опасения. Иррациональная женская природа, эта вечная загадка, толкала его на путь болезненных фантазий. Он начинал выстраивать целые сценарии возможных событий.

«А что, если это правда? – Этот вопрос сжигал его изнутри. – Что, если этот юноша появлялся не случайно? Что, если даже сегодняшняя прогулка – ее умысел?»

Эта мысль разрывала его сердце.

«Неужели все они такие? Все без исключения? Неужели и она способна на такое? Неужели она способна обмануть?»

Слово «женщина» долгое время означало для него лишь нечто нелепое, коварное, легкомысленное. И теперь, когда он вновь придавал этому слову прежний смысл, мысль применить его к Суад – той самой Суад, чьей чистоте он так долго поклонялся, – причиняла ему невыносимую боль.

«Возможно ли, Суад? Ты… и ты способна на такое? Неужели и ты – порочна, о Аллах, и ты, Суад?» – хотел кричать он. Но при этом молодой мужчина не мог найти ни единого довода, чтобы опровергнуть свои подозрения, и это ранило его еще сильнее.

Как же горько! Мысль о том, что и эта прекрасная, чистая душа может пасть жертвой низменных страстей, запятнать себя… О, как же это несправедливо! Почему так устроен мир?!

Чем больше он размышлял о том, как трудно найти женщину, ради чистоты и чести которой стоило бы отдать жизнь, тем глубже сжималось его сердце от щемящей тоски.

Потом он смотрел на Сюрейю – беззаботного, ничего не подозревающего – и шептал: «Бедный Сюрейя!»

Все рушилось. Все, что он так долго боготворил, – счастливое гнездышко этой семьи, оплот непорочности – теперь казалось ему обманом, миражом. Да существовало ли оно вообще? Было ли в мире настоящее семейное счастье, чистота? Нет, его нигде не было. И он, дурак, зная это, все же поверил, что здесь – исключение. Вот ему и урок!

Но даже этот урок не пойдет ему впрок. О нет, он так и останется жалкой игрушкой в руках собственной души, вечным романтиком! Хотя он и не хотел верить в худшее, но чем детальнее представлял возможное развитие событий, тем реальнее казались ему эти картины. Его богатый опыт придавал фантазиям пугающую достоверность – и вот он уже почти убежден в их правдивости.

Мысли о том, что и Суад может быть подвержена тем же порокам (чего он раньше и представить не мог), терзали его.

А когда Суад спросила: «Что с вами, Неджиб бей? Вы так задумались», – он ответил: «Это место так прекрасно, что наводит грусть».

«Как же возможно, – думал он, – чтобы этот чистый голос обращался словами любви к другому? Как возможно, чтобы она испытывала от этого счастье и умела скрывать это?»

Его воображение рисовало картины их жизни – будто у Суад действительно есть тайная любовь, а он, Неджиб, – невольный свидетель этой измены. Он словно видел во всех подробностях, как они с Сюрейей становятся жертвами ее игры: тайные письма, украдкой переданные записки, дрожь в голосе при прощаниях… Он представлял, как Суад, охваченная страстью, готова ради любви пренебречь всем, как она ждет встреч, ищет их, как счастлива при виде того юноши, как учащенно бьется ее сердце… И на фоне всего этого он ощущал себя ничтожным, лишним – и это убивало его, ему хотелось кричать от боли.

Да, он погибал. Сначала его переполняла жалость к Сюрейе, но теперь, осознав, что и сам стал игрушкой в этой игре, молодой мужчина ощутил, как в нем вскипают ярость, горечь и отвращение – безжалостное пламя испепеляло его, бешенство лишало его рассудка.

«Ах, если и ты лжешь, Суад, если и ты предаешь… Тогда за что цепляться? Во что верить? Во что верить?!» – Неджиб готов был разрыдаться.

О, как же ясно он теперь понимал, что все его философское здание, возведенное за последние два месяца на якобы твердом фундаменте жизненного опыта, все эти мечты, что давали ему утешение, смелость и надежду, оказались пустыми, жалкими и ничтожными! И как же жестоко он разбился, погребенный под их обломками!

«Неужели все – ложь? Неужели все они предательницы? Значит, любая, без исключения, способна на измену? Все тщетно – все философии, убеждения, принципы… Неужели не найдется ни одной женщины, которая, стремясь к высоким идеалам, возненавидела бы эту грязь и жила бы в чистоте? Ни одной, совсем ни одной?»

А он-то поверил, что такое возможно.

Снова и снова Неджиб убеждался, насколько наши мысли, влияющие на течение жизни, рождаются лишь из потребностей нашей души – и потому лишь нам кажутся истинными. Нет в мире ничего постоянного, никакой высшей правды – все зыбко, все бессмысленно, меняется в зависимости от времени, места и человека.

Он видел Суад такой, потому что его душа жаждала увидеть именно такую женщину – чистую, непорочную. Теперь же он понимал, что этот идеал, который он так лелеял и возносил, оказался пустышкой, миражом, плодом его собственных иллюзий.

По возвращении домой то, что прежде казалось лишь смутным предположением, с легкостью обрело черты неоспоримой истины. В привычном укладе их жизни он теперь замечал то, что прежде ускользало от его взгляда, – мелочи, питавшие его подозрения и укреплявшие их. Каждый угол дома, казалось, хранил какую-то тайну. В повседневных делах Суад, в ее уходе и возвращении, в незначительных прежде, а теперь исполненных скрытого смысла деталях – во всем этом он видел подтверждение своих опасений.

В доме была служанка-гречанка, которая, казалось, самой природой была создана для подобных дел. В расположении окон, дверей, в уединенности комнат – во всем сквозило удобство для тайных встреч. Неджиб испытывал отвращение к себе, но, снедаемый ревностью, не мог удержаться от поисков улик – одной-единственной улики, которая разом развеяла бы все сомнения и поставила бы его лицом к лицу с истиной. При этой мысли он содрогался от ужаса.

Он запирался в своей комнате, пытаясь убедить себя, что все это его не касается, что он не должен придавать этому значения. Но была одна мысль, овладевшая им полностью, – сладостно-мучительная, от которой невозможно было избавиться. Неджиб видел перед собой взгляд того юноши, и это зрелище жгло его так нестерпимо, что он сквозь зубы шептал: «Убью!» Да, он чувствовал в себе способность на это.

Порой его охватывало иное настроение. Он подходил к зеркалу, сжимал виски руками и стонал: «Суад, Суад, как это возможно? О нет, она не такая! Это я – подлец, я мерзавец!..» Но стоило молодому мужчине вновь понаблюдать за Суад, как он видел перед собой совсем другую женщину – не ту, которую знал прежде. В ее молчании, в ее покорности ему чудились отблески страшной бури. Он не мог без ярости думать о том, что это сердце – сердце женщины необыкновенной, страстной – могло отдаться первому встречному мальчишке, что ради него она готова была пожертвовать всем.

А бедный Сюрейя, ничего не подозревающий, простодушный, продолжал жить с этой ношей, не так ли? Даже он, считавший себя проницательным и дальновидным, ни о чем не догадывался. «Потому что она – женщина, потому что она – Далила!» – думал он. Они рождены для этого, ведь суть женщины – в способности обманывать, и чем больше в них женственности, тем легче им это удается…

И Суад в его глазах теперь воплощала собой женщину в полном смысле этого слова – со всей ее романтичностью и низостью, со всеми ее талантами и пороками, женщину, великую в своем падении…

Ах, если бы страсть оправдывала ее! Ах, если бы был неудержимый огонь, который не угас бы с годами… Но нет, этого не могло быть. Все, что произошло за эти три месяца, было лишь подчинением жалкому, низменному влечению.

Сегодня под вечер снова тот самый юноша проплывал на лодке мимо ялы. Неджиб выглянул из своей комнаты и увидел Сюрейю и Суад внизу, на балконе. Суад совершенно естественно взглянула на лодку и наблюдала за ней, пока та не скрылась из глаз. Юноша то и дело оглядывался, то ли стесняясь, то ли испытывая страх.

Глядя из-за занавески, он заметил, как в глазах Суад мелькнула улыбка, когда та сидела рядом с рассеянным Сюрейей, и почувствовал острую боль в уже сжавшейся груди. Им овладело нестерпимое желание закричать, что-нибудь разорвать, даже убить кого-нибудь – но невозможность действовать лишь усиливала его ярость. Бегство внезапно представилось ему единственным спасением.

Приняв это решение, он почувствовал мнимое облегчение. Заставив себя улыбаться и пообещав вскоре вернуться, он поднялся и уехал на первом же пароходе. Однако уже в пути понял, что это лишь усугубило его муки: оставаясь там, он мог хотя бы помешать чему-то, своим присутствием сделать невозможным любое развитие событий или просто лично убедиться в правде. Теперь же, оставшись наедине со своими подозрениями, он воображал, что даже его отсутствие пойдет им на пользу. Эта мысль отравляла ему жизнь. Что бы он ни делал – черные мысли не отпускали его. Неджиб видел, какой жестокий удар нанесла эта ситуация его бытию. Его душа была опустошена, лишена опоры – как теперь ему влачить свое существование? Где найти уголок покоя? Отныне он не будет доверять ни одной женщине, ни одной клятве, ни одному взгляду.

Три дня он метался, не отдавая себе отчета, где и как существует. На четвертый день, после рассказа друга, ему пришла мысль отправиться в отель в Тарабье – тот славился весельем в этом сезоне. Однако письмо от Сюрейи нарушило эти планы.

Сюрейя писал:

«Суад напомнила мне… Впрочем, нам, мужчинам, и не стоит напоминать, какими забывчивыми мы можем быть в таких делах. Оказывается, третьего июля – шестая годовщина нашей свадьбы. Мы хотим устроить небольшой семейный праздник и, перебрав всех родственников, решили пригласить только тебя. Мать я тоже известил, но точно знаю, что она не приедет. Не буду расписывать программу – так у тебя будет больше надежды, и ты приедешь скорее».

«Бедный, бедный Сюрейя!» – подумал Неджиб. Каким смешным и жалким казался сейчас ему его друг с этой лодкой, с программой праздника, с его годовщиной! Но разве сам он не был столь же смешон, столь же беспомощен?

Сначала Неджиб едва не поддался желанию обмануть самого себя – броситься туда, чтобы увидеть все своими глазами, удостовериться и тем самым достичь вершины своих мучений. Но затем, испросив в тот же день позволения, он решил отправиться прямо в отель в Тарабью и, раз уж это его больше не касалось, постараться вовсе не думать об этом.

Когда он увидел Суад, его сердце не дрогнуло. При виде ее ясных глаз его охватило лишь одно желание – разрыдаться. А она, напротив, была оживлена, нарядна – и, о Аллах, так прекрасна! – и что-то рассказывала.

Ханым-эфенди так и не приехала, даже няня не смогла присоединиться к ним, так что в тот день их осталось всего трое. Сюрейя и Суад выглядели такими радостными, такими счастливыми, что Неджиб изо всех сил старался тоже выглядеть веселым рядом с ними.

Но в конце обеда одна фраза стала для него глотком целительного бальзама, выпитого залпом, – она вмиг уняла все его муки, наполнив душу безмерным облегчением и утешением. Сюрейя, перечисляя проделки Суад, вдруг воскликнул:

– Ах, главное-то забыл! Если бы ты знал, Неджиб, Суад же теперь просто кладезь секретов! Представляешь, что от меня скрывала!

Оказалось, Суад обнаружила, но не рассказала мужу о тайном романе соседей. Хотя и сам Сюрейя кое-что заподозрил, заметив, как некий молодой человек часто бродит поблизости.

Сначала Неджибу показалось, будто он слушает историю, сочиненную Суад, чтобы отвести от себя подозрения мужа. Но когда Сюрейя рассказал, как они однажды ночью перепугались от внезапного шума, сомнений не осталось.

Выяснилось, что свекор, чей сын был в отъезде, застукал невестку, передававшую любовное письмо в окно, и поднял крик. Сюрейя, хохоча, живописал сцену и, потрясая в воздухе вилкой, жаловался на то, что Суад догадалась обо всем раньше:

– Видишь?! А от меня скрывала!

Но Неджиб уже не слушал. Кровь ударила ему в голову с такой силой, что ему показалось – он задохнется. Радость была столь невыносима, что, едва встав из-за стола, он бросился в свою комнату и, запершись, начал бормотать как безумный. Сжимая грудь, он шептал:

– Не она… Не она… Слава тебе, Аллах!

Затем, обращаясь к самому себе:

– Ах, я зверь! Ах, разбойник! Суад, Суад, прости меня!.. Хотя нет – не прощай! Если бы ты знала, то возненавидела бы меня! Я усомнился в самом чистом ангеле на свете!

Вдруг он увидел себя в зеркале напротив. Его лицо изменилось, а глаза смотрели таким странным взглядом, что он замер. Эти глаза, казалось, вопрошали его из зеркала:

– Отчего?

Да, в чем была причина всех этих мук ревности? Да еще к тому же ревности неосознанной, необоснованной? И отчего, произнося ее имя – просто «Суад», – он испытывал такое наслаждение?

Его глаза потемнели, взгляд стал безумным. На мгновение Неджиб испугался собственного отражения, и он отпрянул от зеркала. Лицо его было мертвенно-бледным.