Суад время от времени отрывалась от шитья, поднимала глаза и рассеянно смотрела на море с зелеными гребнями пены, по которому скользила лодка под белым парусом. Она была одна, погружена в свои мысли, занята работой. Ее сердце не переставало трепетать, побуждая бросить шитье и следить взглядом за лодкой. Несмотря на уверения Сюрейи, ее не покидал страх, что при сильном ветре лодка может перевернуться.

С тех пор как появилась эта лодка, Сюрейя каждый раз, когда поднимался ветер, даже самый легкий, не упускал возможности выйти в море. Он сразу же выбегал на балкон и звал лодочника. Этот зов стал для Суад настоящим кошмаром, безжалостно разрушавшим ее спокойную жизнь. Сначала она хотела сопровождать мужа, но от моря ей делалось дурно, и несколько дней она лежала в изнеможении. Теперь же она оставалась на берегу, следя за его прогулками с тысячей тревог на сердце.

Чтобы обмануть себя, она бралась за шитье, но из-за рассеянности часто делала ошибки и потом вынуждена была распарывать швы. Сюрейя всячески уговаривал супругу плыть с ним. Поначалу, поверив, что первые приступы дурноты прошли, и не желая его огорчать, она соглашалась. Но с каждым разом головокружение усиливалось, и в конце концов это стало невозможным. Даже в хорошую погоду при одной мысли о море к ее горлу подступала тошнота.

Если бы не страх перед стихией, она была бы рада, что Сюрейя отправляется один. Ее беспокоило то, что ему может быть скучно. С тех пор, как она начала замечать, что не сможет заполнить его жизнь только тихим покоем, она соглашалась на все, лишь бы он развлекался, скрывая при этом в глубине своей души маленькую, ноющую ранку, и терпеливо молчала.

Когда они только приехали сюда, разговоров о лодке еще не было, все было ново и увлекательно, они чувствовали облегчение. Но с каждым днем этот блеск новой жизни тускнел, радость нового существования менялась, с каждым днем все больше угасая. Порой ей казалось, что в конце этого пути зияет бездонная темная пропасть, и тогда ее охватывал страх, она дрожала, ее охватывал озноб, и она впадала в уныние.

Взгляд ее был рассеян, шитье лежало на коленях. «Всевышний, что же мне делать, что делать?» – думала Суад, разрываясь от этих мыслей. Хотя она и не могла точно представить, что случится, ощущение этой пропасти пугало ее. Этот страх представлялся ей только как жизнь без Сюрейи.

Молодая женщина снова подняла голову и долго всматривалась в море, ища взглядом лодку. И когда наконец увидела ее там, среди волн, покрытую пеной, накренившуюся набок, с красным флагом, трепещущим на ветру, ее сердце снова замерло.

Она не могла жаловаться Сюрейе, не хотела его останавливать. Если бы он только понял… Ах, если бы он понял, какие муки и тоска таились в сердце Суад, и поступал бы соответственно…

Она боялась, что, если Сюрейя останется дома, ему станет еще скучнее, и потому не решалась ничего сказать – боялась огорчить мужа, вызвать его гнев. Но разве однажды он не устанет и от этой лодки? Разве она сама не наскучит ему? И что тогда?

Снова эта рана, эта маленькая рана… Суад застонала. Ах, почему он не мог довольствоваться лишь ей одной? Почему она не могла заставить его забыть обо всем? Разве справедливо то, что мужское сердце требует больше, чем женское?

Мысли о том, что, кроме молчания и терпения, ничего не остается, и осознание того, как тяжелы эти молчание и терпение, мучили ее. Раньше Сюрейю не требовалось просить о чем-то – теперь же, с каждым днем все больше шутя, он мог пойти против любого ее желания, делая даже то, чего она не хотела. Эти шутки, сохраняя видимость легкости, лишали ситуацию серьезности. Как бы то ни было, просьбы Суад не исполнялись, а делалось все вопреки ее желаниям.

А ведь для нее даже читать в глазах Сюрейи его еще не высказанные желания было радостью, почти блаженством. Порой она пыталась убедить себя, что считать себя страдающей и имеющей право на жалобы – несправедливо. Но череда мелких событий, следующих одно за другим, неизбежно приводила к тому, что молодая женщина снова чувствовала себя несчастной, и эти ее убеждения рассыпались в прах.

Иногда она замечала в себе обиду на мужа, но потом, когда эта накопившаяся обида растворялась в мгновении его искренности или ласки, она признавалась себе, что сердится не на мелкие несправедливости, а на то, что он ее не приласкал.

– Неджиб Бей пришел! – крикнула служанка.

Эти внезапно прозвучавшие слова обрадовали охваченную тревогой, одинокую Суад. Она так измучилась, что его неожиданный визит стал для нее настоящей отрадой.

– Ах, как хорошо, что вы приехали, ей-богу! – воскликнула она.

Неджиб, стоя с пачкой бумаг в руках, спросил о Сюрейе. Суад махнула рукой в сторону моря.

– Ради Аллаха, неужели эта лодка еще не развалилась? – пошутил Неджиб.

– Что вы такое говорите?! – Суад даже схватилась за сердце.

Неджиб, смеясь, поспешил поправиться:

– Нет-нет, я просто… вдруг ночью шторм поднимется и…

– Позовем его? – спросила Суад и вышла на балкон и, держа в руках рубашку, которую шила, начала размахивать ею, пытаясь привлечь внимание лодки, проплывавшей вдали.

Неджиб поинтересовался:

– Как вы думаете, он видит?

Суад молчала, довольная тем, что нашла предлог позвать домой Сюрейю, и благодарная Неджибу за эту возможность. Она то останавливалась, то снова принималась размахивать рубашкой.

Внезапно на лодке заметили движение. Парус развернулся, и лодка начала приближаться к мысу.

– Ну вот, он плывет сюда! – воскликнула Суад.

Неджиб махал своими бумагами, стараясь привлечь внимание. В ожидании Сюрейи они присели, и Неджиб спросил, почему она не поехала с мужем.

Суад слегка покраснела от этого вопроса и, стыдясь от того, что Неджибу может показаться странным, что Сюрейя оставил ее в таком состоянии одну, ответила:

– У меня были дела. – А затем, еще более смущенная своей ложью, добавила: – И меня укачивает…

Чтобы скрыть румянец, она поспешила спросить:

– А это что? – указывая на бумаги.

Неджиб протянул их ей:

– Это для вас.

Пока Суад разворачивала сверток, Неджиб стоял и смотрел на нее, думая о том, как торопился привезти эти ноты. Дважды он забывал их, но на этот раз твердо решил их доставить. Утром он уже направлялся к Босфору, но, вспомнив о нотах на пароме, вынужден был вернуться. Поднялся снова в Бейоглу, забрал их и задержался до полудня, чтобы поесть.

– О-о, это же ноты! – радостно воскликнула Суад.

Неджиб объяснил, что принес их, памятуя о ее жалобах на нехватку нот. Суад, в восторге, перебирала их одну за другой, читая названия:

– «Отелло»!.. «Манон Леско»!.. «Эрнани»!.. «Лукреция Борджиа»!.. «Сафо»!.. «Ромео и Джульетта»!.. О Всевышний, как сложно! Как же все это сложно! Я никогда не смогу это сыграть!.. Это совершенно невозможно!

Затем она развернула еще несколько:

– О, эти у нас уже есть!.. «Травиата», «Фауст», «Кармен», «Маскотта», «Риголетто»… Это тоже есть! «Сила судьбы»…

Неджиб пояснил, что привез эти экземпляры потому, что те, что есть, сильно потрепаны.

Суад была так счастлива и благодарна, что Неджиб тоже радовался. В конце концов она поблагодарила его:

– Ну, теперь вам обеспечена долгая головная боль!

– Я как раз хотел попросить об этом, – пошутил он.

Снизу донесся голос Сюрейи. Они подошли к краю балкона и увидели его в лодке – небрежно одетым, с загоревшим лицом. Он помахал феской:

– Ну здравствуй! Где ты пропадал целую неделю, а? Давай-ка с тобой прогуляемся!

После просьбы Неджиба отложить прогулку на другой день Сюрейя поднялся наверх.

– Опять скажешь «в другой раз» и сбежишь завтра! – сказал недовольно Сюрейя. – Дело известное, мы с Суад уже договорились. Ключ от калитки у нас.

Неджиб рассмеялся:

– Ты здорово загорел, пока я тебя не видел.

Суад с упреком заметила:

– Да он уже неделю не вылезает из этой лодки! Я бы тоже могла загореть, если бы не… Мои легкие, кажется, готовы были выпрыгнуть наружу! Когда лодка так глухо бьется о волны… Но не думайте, что оставаться здесь спокойнее – до самого вечера тысяча тревог, тысяча волнений…

Сюрейя швырнул феску в сторону:

– Ну вот, Неджиб! Ты знаешь, женщины вечно волнуются, вечно в тревоге, вечно с расшатанными нервами, с головной болью. – Затем, пожимая ему руку, добавил: – Ну, добро пожаловать! Что нового? Чем занимался всю неделю, где бывал?

Неджиб начал рассказывать о своих делах с прошлой субботы:

– Сначала самое важное, – начал он и рассказал о том, как съездил на виноградники. На одну ночь он съездил в эту каменоломню. Хаджер очень интересовалась и много расспрашивала, даже хотела приехать на несколько дней. Но у Фатина сейчас столько работы – он занят даже по ночам своими большими бухгалтерскими книгами, которые привез…

Сюрейя рассмеялся:

– Он специально так загружает себя, чтобы и мысли не было уехать! – А затем спросил: – А почему же матушка не приезжает?

Суад, занимавшаяся разбором нот во время его рассказа, вдруг подняла голову:

– Да, да, ханым-эфенди собиралась приехать, она обещала.

Но они все прекрасно знали, что от бей-эфенди не так-то легко отвязаться. Как настоящий восточный муж, он не желал жертвовать ни часом своего комфорта ради чьих-то желаний, поэтому ханым-эфенди не могла выбраться даже на пару дней. Она передавала, что очень хочет приехать, но никак не получается; более того, она спрашивала: «Почему же они сами не приедут?» Хаджер заметила на это: «Они приедут зимой, зачем же сейчас им приезжать?»

Сюрейя, слушая это, вдруг вспыхнул:

– Зимой? Нашли дураков. – А затем обратился к Неджибу: – Мы ведь и зимой здесь останемся, правда, Неджиб? Как думаешь, получится?

Неджиб полностью поддерживал эту идею – зимой эти места, совершенно опустев, становятся такими приятными… Повернув голову к Сюрейе, он добавил:

– Разве что может стать скучновато… Книги, книги, книги… Нужно выписать все газеты мира… За неделю не успеешь прочитать то, что накопилось за предыдущую… Ну а если еще и погода хорошая…

Сюрейя именно поэтому и хотел остаться. Когда погода хорошая, можно исследовать все окрестные леса и рощи, куда летом из-за жары и пыли не добраться. И рыбалка есть, да и кто знает, какие еще сюрпризы его тут ждут.

Потом он спросил о Фатине:

– Ну и что он поделывает? Что говорит?

Тот, оказывается, тоже интересовался Сюрейей и даже спросил у Неджиба: «На сколько там долгов у них набралось?»

Фатину казалось странным брать деньги в долг летом, чтобы потом зимой в Стамбуле их выплачивать. Потом, подтянув брюки в своей обычной манере, добавил: «Это у него по молодости… Что тут поделаешь?»

Сюрейя, забирая ноты из рук Суад, пробормотал:

– Вот лентяй… Так и дождутся они нас зимой. Мы что, дураки, чтобы зиму там проводить?

Сюрейя стал рассеянно перебирать ноты, затем без интереса отложил их в сторону:

– Какие еще новости? Как ты проводил время?

– Как обычно, – равнодушно ответил Неджиб.

Но он лгал. Хотя за последнюю неделю он много где побывал, но никогда еще не чувствовал он такой тоски. Сначала Неджиб отправился в Бейоглу, но там был не сезон, и он перебрался на Бююкада. Три ночи он провел в отеле.

Отель был переполнен изысканной публикой. Сначала толпа его даже развлекала. Он встретился с парой дальних знакомых, завел новых приятелей и на какое-то время подумал, что сможет остаться там надолго.

Сначала Неджиба забавляли групповые прогулки, походы к Христосову холму и монастырю и прогулки к бухте Низам. Он приятно проводил время с тремя дочерьми из одной семьи художников. Но потом внезапно вернулся.

Его снова охватило отвращение к этой жизни. Общаясь со всеми, гуляя, в молчании он ощущал, как все его сердечные чувства чернеют от напыщенности и стремления к преувеличению, вызывая отвращение и к другим, и к себе. Казалось, все приберегали свою искренность для другого времени, надевая здесь особые маски. Разговаривая с кем-то, слушая чьи-то откровения, он видел, как все – слова, манеры, даже голос – было фальшивым, подстроенным под момент, и это рождало в Неджибе ненависть. Поэтому вскоре, отужинав, он сразу стал уходить на балкон.

Внутри у него было постоянное смятение, дрожь волнения в душе – тоска по тому взгляду, по тому голосу, и казалось, будто он ненавидит, что женщины вокруг него совершенно равнодушны к таким вещам.

Среди всей этой грусти и тоски Неджиб вдруг чувствовал радость, беспричинно нахлынувшее веселье и, размышляя об этом, не находил причины. Ему было любопытно, он искал эту причину. В его жизни не было ничего, что могло бы его осчастливить. И вдруг он видел Босфор: да, только там, только отправившись туда, он чувствовал, что тоска уйдет. Но молодой мужчина считал такое волнение чрезмерным и хотел найти другую причину. Вероятно, он просто страстно желал оказаться в том месте. Его туманные и открытые горизонты, небо, полное звезд и волнения, прозрачные зеленые воды… Он хотел всего этого, особенно той душевной жизни, чистой и целомудренной, что была только там.

В субботу они отпустили Неджиба только после обеда, сказав, что ждут его на неделе. Он признавал, что поступить, как они сказали, было бы невежливо. И это породило в нем противоречие: его душа жаждала того места, но учтивость мешала ему. Эта борьба длилась целую неделю.

«Поеду в четверг», – решил Неджиб и после этого стал жить в странном нетерпеливом ожидании этого дня. Теперь его беспокойство прошло, оставалось только ждать. Он удивлялся, что уже не чувствует прежней неловкости, и, хотя не углублялся в размышления, все же бормотал себе: «Странно, как это странно…»

Он не смог остаться на острове до четверга; перебрался туда в воскресенье, а во вторник уже уехал. Он хотел подняться на виноградники, чтобы передать весточку. Но там ему стало еще тоскливее – от прежнего веселья не осталось и следа. Раньше, заезжая туда пару раз в год, он не скучал и прекрасно проводил время; на этот же раз за полтора дня он совершенно извелся. До вечера он зевал без конца, едва не умирая от скуки.

Хаджер пристально смотрела на него явно обиженным взглядом, словно спрашивая: «Ну что, теперь будешь часто бывать у нас, да?» – и в ее глазах читалось такое огорчение, что Неджиб содрогнулся, уловив в этом недобрый смысл.

Ханым-эфенди, как всегда, тихо улыбалась, сохраняя прежний облик заботы и готовности всем помочь. Она долго расспрашивала о сыне и невестке, жалуясь, что не может их навестить: «А им надо бы хоть изредка приезжать, не так ли?»

Неджиб с трудом дотянул на виноградниках до четверга и уехал рано утром первым же поездом; однако добраться до Босфора за нотами смог только после полудня. Исказив эту деталь в свою пользу и немного приукрасив рассказ о жизни на острове, он замолчал, после чего Сюрейя воскликнул:

– Ну что, пойдем куда-нибудь! Разве мы не собирались гулять?